Одиночество в двух шагах от тебя

– Что такое любовь? – М!? Почему ты спрашиваешь об этом меня? – Просто интересно, что ты чувствуешь. – Ну. С детства моя мама говорила, что это нечто прекрасное, что в полной мере может почувствовать не каждый человек. Что-то, что заставляет чувствовать себя счастливо, но… – Что… – Она обманула меня, потому что это не только прекрасно, но… и очень больно… – ?.. – Очень больно любить тебя… – Прости… Прохладный ветер не успел подхватить звук, который бесследно растворился в мыслях. Он поднялся так высоко к самому солнцу, унося с собой лишь молчание и опавшие на днях листья. Вода в небольшом пруду парка лениво заплескалась, словно бы разговаривая с шуршащими кронами деревьев. Становилось непривычно прохладно и почему-то грустно…, наверное, потому что сейчас особенно сильно ощущалось приближение осени. Лето кончилось три недели назад.

Лето уже давно подошло к концу…

Чиста и свободна от влияния других страстей только та любовь, которая таится в глубине нашего сердца, и не ведома нам самим. Франсуа де Ларошфуко

ЧАСТЬ 1 ПТИЦА И КАМЕНЬ

I

       Балкон, пропахший табачным дымом так сильно, что этот запах врезается в нос, как только ты открываешь дверь, был совсем пустым. Словно бы никто не жил в этой квартире, которая уже давно сдавалась в аренду, но никак не могла найти своего хозяина. И, наверное, именно так бы и подумали те, кто увидел бы этот балкон, если бы не девушка, стоящая в полной тишине, лениво раскуривая сигарету.       Быстрый щелчок, искра, и вот уже пламя медленно съедает палочку смерти. Забавно, что люди отдают столько денег на протяжении своей жизни, за приближение своей собственной гибели. Но самое интересное это то, что, когда эта старуха протягивает свои костлявые руки к кому-то молодому, все удивляются, но не кто не удивляется тому, сколько денег этот бедняга потратил на то что бы уйти раньше времени. До абсурда смешно и до грусти страшно.       Дым слегка пощипывал глотку, но кашлять совсем не хотелось. Кто бы мог подумать, что смерть приносит такое расслабление. Может быть оно и к лучшему, умереть вот так, когда твои легкие откажутся работать, и ты начнешь кашлять кровью. И все снова будут удивляться – «Как же так? В таком возрасте?» – нелепо качать головой и корчить свое лицо в гримасе жалости, будто бы всем было до нее дело.       Сигарета тут же потухла, когда тонкая рука вдавила ее в уже изжитую себя пепельницу, одиноко стоявшую справа на потрепанных перилах балкона. Усталые глаза с ярко выраженными мешками бесцельно смотрели в пустоту. От чего они такие? Может от того, что на работе скопилось столько дел, что их приходится брать на дом и разгребать, сгорбившись над ноутбуком, чуть ли не до самого рассвета? А может от того, что каждый раз, когда она ложится спать, огромный поток мыслей не дает ей покоя? Она все думает и думает о том, что, если бы она родилась не в этом теле, не в этой стране и вообще не в это время? На вряд ли хоть что-нибудь бы поменялось, и глаза бы все также бесцельно смотрели в потолок, только в другой жизни.       Асфальт был все еще сырым от недавно прошедшего дождя. На улице уже апрель, а весна все еще не чувствовалась. Где-то вдалеке кружит стая недавно прилетевших птиц, на соседнем балконе мирно спит рыжеватая кошка. Недопитый уже остывший кофе стоит рядом с открытым ноутбуком, который является единственным источником света в темной комнате и к которому так не хочется возвращаться.       Но тонкие пальцы снова нервно стучали по клавиатуре, тихое щелканье часов, где-то в глубине комнаты, показывающих три часа ночи. Кажется, снотворное кончилось еще вчера…       Каждую весну в Японии начинался настоящий культ цветения сакуры. Люди позволяли себе отстраниться от рутинной и каждодневной работы, пока с восхищение созерцали зацветающие деревья вместе со своими близкими. Основной пик цветения по всей префектуре Токио всегда приходился на апрель, и этот год ничем не отличался от остальных. Сакура вдоль дорог начинала цвести, распускаясь бледно-розовыми лепестками, такими нежными, словно бы кто-то из пейзажистов легким движение руки наносил мазки гуаши на совсем голые деревья, превращая их в облака всех оттенков розового, а местами и белого. И казалось, что они были такими легкими, что, если ветер подует сильнее чем обычно, деревья тут же взлетят на своих нежных парашютах. Но тогда на улице было лишь шестое апреля, и сакура только начинала цвести, но все же изредка можно было видеть уже цветущие деревья. Наверное, из-за того, что весна в этом году наступила немного быстрее.       Как бы прекрасно не было это ежегодное событие, никто все же не отменял привычного дневного распорядка, и в период с восьми до десяти утра миллионы людей в белых воротниках заполняли улицы мегаполиса. И если кто-то действительно и наслаждался сегодняшним днем, который выдался просто чудесным, идя на работу, для нее этот день ничем не отличался от прошлых.       Каблуки стучали по брусчатке, который был вымощен путь от двухэтажного здания, в котором помещалось не больше тридцати квартир, до станции метро Икебукуро, и звук этот сливался с миллионами таких же постукиваний, превращаясь в один сплошной гул, что сразу и не поймешь, что это, потому что он смешивался с ревом машин и бесконечной болтовнёй, спешащих людей. Все это напоминало огромный муравейник или же огромный механизм, в котором каждая деталь двигалась к свой цели, каждая словно бы зависела от другой, превращая все в сложную взаимосвязанную систему, и лишь только она от чего-то чувствовала себя ненужной деталью во всем это беспорядочном порядке, который только по началу казался беспорядочным. Словно бы какой-то старый мастер по ошибке прикрутил ее не к тому месту или не к тому механизму. И она настолько сильно привыкла к этому чувству, что научилась не обращать на это внимание. Как по вшитой программе она каждый день двигается по этой системе без ощущения нужности, как будто, так и надо, как будто, так и велено.       Кажется, она выкурила сигарету около сорока минут назад, сидя на свой кровати, но горечь все еще чувствовалась, к слову это было даже приятно для нее чем, чем дискомфортно.       Тысячи людей забились в вагон, и никто старался не толкать друг друга, хотя это было практически невозможным. С трудом удалось занять свободной место, меж пожилой женщиной и молодым мужчиной в таком же офисном костюме.       Электронный голос оповестил пассажиров о следующей станции, за окнами в одно мгновение мелькали городские пейзажи, сменяясь небольшими туннелями, тонкие пальцы грубо раскрыли книжку в мягком переплете с твердым корешком, а после заправили за ухо выбившуюся прядь светло-каштановых волос. Глаза ее тут же поработили страницы книги, и казалось, что уже ничего не сможет выхватить ее из этого плена, разве что нужная ей остановка, но неожиданно поднявшийся шум заставил отвлечься. – Поаккуратней! – провизжала женщина, которая была явно чем-то смущена. Щеки ее отливались красными точками, которые плавно переходили на уши, сама же она смотрела куда-то в область своей груди. – Извините, пожалуйста. Мне жаль. Простите. – Неловко ответила не менее смущенная девочка в школьной форме, выпрямляясь, уперев свои руки в грудь незнакомки. Но после, ее лицо покраснело в разы ярче, чем лицо женщины, глаза девчонки резко расширились, после чего она отскочила от незнакомки, словно кошка от собаки. – Простите! – Еще более громче повторила она, попятясь назад, но тут же резко замерев, чувствуя, как пожилой мужчина позади, недовольно смотрит в затылок. – И кто только учит таких манерам! – пробубнил он, слегка поднимая ногу и протирая ладонью, запачканный нос кожаных туфель.       Девочка скромно потупила взгляд в свои руки, которые плотно сцепила в замок в районе солнечного сплетения. Губы ее сомкнулись в тоненькую полосу, и она виновато прошептала что-то себе под нос, после чего одна ее рука ухватилась за поручень, чтобы не задеть или не толкнуть кого-либо еще раз.       «Что за растяпа?» – подумала, отрываясь от книги, и уже было хотела возвращаться к чтению, как вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд.       Широкие детские глаза в упор смотрели на нее, словно изучая каждый изгиб ее лица, каждую мимическую морщинку, вызванную чувством непонимания и интереса. Плавно опустив книжку на колени рядом с небольшой сумочкой, она вопросительно кивнула головой, глядя прямо в карие глаза, но заметив этот жест, девочка лишь резко отвернулась, уставившись на городские пейзажи, мелькающие за окнами электрички.       Большое застекленное здание примерно десять этажей величественно возвышалось неподалеку от станции Син-Окубо. Хотя оно принадлежало относительно небольшой компании мелкой бытовой техники, выглядело вполне солидно. Небольшая стоянка прямо перед фасадом здания была почти полностью заставлена машинами, по ее краям зацветали деревья сакуры. Почти сразу же после стоянки возвышались ступени, ведущие к самому зданию, входом в которое служили обычные стеклянные двери, после которых сразу же следовал турникет.       Внутри оно ничем не отличалось от обычных офисных зданий. Холл с достаточно ярким освещением, в глубине которого стоял ресепшн, множество кожаных диванчиков, расставленных по бокам, а в самом центре зала бонсай высотой примерно полтора метра. Прозрачные лифты, напоминающие пробирки для реактивов, разъезжали по таким же прозрачным трубкам, и можно было видеть, как в них теснились люди.       К слову они теснились не только там. Весь офисный персонал только начинал прибывать на рабочие места и поэтому в холле было даже через чур людно. «Белые воротнички» бегали из стороны в сторону, стуча по ногам либо сумками, либо тяжелыми борсетками. Кто-то стоял около ресепшна и с кем-то разговаривал, кто-то удобно расположился на кожаных диванах и часто посматривал на наручные часы, кто-то ожидал лифта, нервно постукивая ногой или разминая шею. Все куда-то шли и спешили, а если и не шли, то все равно спешила встретиться с кем-то, кто явно опаздывает, или просто тот, кто ждет пришел слишком рано. – Акаяма-сан, сюда. – послышался возглас из глубины холла. Девушка тут же направилась в сторону ресепшна. – Добрый день, Ширакава-чан. – Произнесла она со свойственным ей спокойствием, доставая очки овальной формы из кожаного чехла. – Добрый. – Мужчина лет двадцати четырех с улыбкой слегка поклонился, так что это больше походило на обычный кивок, после тут же посмотрел на собеседницу. – Выглядите не важно, Акияма-сан. Снова брали сверх урочные? – Можно и, так сказать. – Она посмотрела куда-то в сторону лифтов, задумчиво покрутила очки в руках и спустя какое-то время переметнула взор на тонкую папку, которую крутил в руках Ширакава. – Это мне? – Ах, да! – мужчина задергался, тут же прочистил горло и протянул папку, на которой было написано «Мизуки Акаяма», девушке. – Он хотел поручить это куму-то другому, считая вас слишком нагруженной, но понял, что лучше вас с этим никто не справится, Акаяма-сан.       Мизуки откинула голову слегка назад, надевая очки, а после убрала челку с глаз резким движение руки. – И что это? – Наверное, очередные подсчеты продаж за прошлый месяц. – Ширакава что-то вбивал в компьютер, поправляя свой бедж. – Честно, я не смотрел.       Девушка покрутила папку с ее именем в руках, озадачено глядя на нее и тяжело выдыхая. – И что он совсем ничего не сказал? – Нет. Просто передал папку. Может быть это что-то более важное, раз он не оставил ее в вашем рабочем кабинете, как обычно. – Мужчина внимательно смотрел в монитор, давая понять, что больше не собирается ее задерживать. – В любом случае спасибо. – Мизуки совершила оборот на девяносто градусов и сделала всего один шаг в сторону лифта. – Не хотели бы вы пойти сегодня в бар с нами после работы, Акаяма-сан? Нобу-семпай проставляется за повышение, и хотел бы вашего присутствия. – Ширакава уже пристально смотрел нее, и по глаза было видно, что ему немного не ловко, даже если он приглашает Мизуки как коллегу. – Я подумаю. – задумчиво все еще глядела куда-то в сторону, что сразу и не поймешь куда именно. – Что ж… Ну мы еще увидимся в курилке, верно? Нобу-семпай тоже будет, там и обсудим. – он широко улыбнулся, зажмуривая глаза, в уголках которых тут же образовались мелкие морщинки.       Мизуки ничего не ответила, и убедившись, что дальнейшего диалога не будет, уже в разы смелее направилась в сторону лифтов.       Рабочей кабинет Акаямы был чист, даже слишком. Войдя в него вы бы не ни за что не увидели бы груду документов и каких-то непонятных папок на столе, до верху забитое скомканными бумажками, мусорное ведро и еще кучу всяких непонятных вещей. Нет. Вместо этого все аккуратно лежало по своим местам, а если на столе и встречались парочку папок, то они убирались на место по окончанию рабочего дня, то же самое происходило и с мусорным ведром, в котором всегда была лишь бумага и на сортировку не нужно было тратить и без того ценное время. Кабинет Мизуки можно было назвать самым чистом во всем здании, потому что она просто не выносила беспорядок. Порядок царил во всем, что ее окружало, и порой это доходило до самого настоящего фанатизма, что ее саму начинало это раздражать, а желание того, что бы хоть кто-то пришел в ее слишком убранную квартиру и навел там хотя бы незначительный хаос, что бы помещение не выглядело словно заброшенное, росло с геометрической прогрессией. Но пока что единственное, что Акаяма видела по возвращению в свой дом – это чрезмерную аккуратность и тихую пустоту. И порой такую тихую, что тишина начинает давить на уши и хочется убежать от нее подальше, но куда бы Мизуки не бежала, эта пустота следовала за ней след в след, словно тень. Она была по всюду, где была Мизуки: в метро, на котором та ездила на работу, на улицах, в барах, в компании коллег или своей единственной подруги – она была даже в ней самой. И временами она заглушала даже стук собственного сердца. – Думаю, нам нужно как-нибудь устроить ханами* в Синдзюко-Гёэн с нашими коллегами.       В небольшой комнатушке стоял смог, сквозь который очертание лиц, находящихся там, казались мутными и размытыми, и хоть там и была вентиляционная система, но, когда там располагалось больше семи человек одновременно, она мало чем помогала от табачного дыма. – Сегодня только шестое апреля. Я еще не видел, чтобы сейчас кто-то устраивал ханами. – Да какая, к черту, разница! Шестое, седьмое, тридцатое! Сакура уже во всю цветет! Или ты хочешь, чтобы устроили ханами с уже опавшими деревьями? Что скажешь, Акаяма-сан? – Ширакава явно был слегка на взводе, хотя повода для этого абсолютно не было. Его густые брови нахмурились, что вместо глаз были лиши две четкие полосы, а жевалки напряглись, выделяя его и без того квадратный подбородок. – Я думаю, что время и правда не играет роли. Если погода располагает, почему бы и нет? – Вынесла свой вердикт Мизуки, а после обхватила фильтр губами, продолжая следить за реакцией Ширакавы, которая казалась ей чем-то забавной, испод челки. – Вот. Вот! Я же говорил, время не играет роли! – Тот буквально вскочил с места в порыве эмоций, хитро улыбнулся, и победно сел, стряхивая пепел с сигареты, которая уже почти вся истлела, пока тот выигрывал этот небольшой спор. – Эх. Бессердечная ты девушка, Мизуки-чан, могла бы и заступится. – Мужчина почесал затылок, слегка растрепывая свои волосы, комически изображая досаду и разочарование.       Все засмеялись. – Да ладно тебе, Нобу-семпай, просто признай свое поражение. К тому же, всем здесь известно, что Акаяма-сан – девушка логика, а не чувства. Я ведь прав? – Ширакава снова засмеялся, слегка пихая Мизуки локтем. Девушка промолчала, как всегда она это делает, когда считает, что ответ и так уже всем понятен. Все снова засмеялись, охотно принимая очередную незатейливую шутку. – И все же, Акаяма-чан, почему ты не хочешь присоединится к нам сегодня? Выпить столько пива сколько хочешь за чьи-то деньги всегда звучит очень заманчиво. – Нобу прищурил взгляд так, словно бы пытался понять окажутся ли слова Мизуки правдой или же она соврет, не желая обидеть его. – Боюсь я слишком стара для вас. – Отшутилась Акаяма, потому что она не любила врать слишком часто, а расстраивать коллег правдой не хотелось. К счастью, все снова восприняли шутку. – Ну ты и скажешь конечно. – Просмеявщийся, обратился к ней Ширакава. – Можно подумать, чтобы старше нас на двадцать лет. – Какая разница на двадцать или на пять. – Она снова попыталась сказать это как можно дружелюбней с ноткой некой иронии. ¬– К тому же вот Кагари-сан, – продолжал Ширакава, – ему вовсе скоро тридцать девять стукнет, а он пьет за двоих. – И за пятерых выпью! – Закричал полный мужчина и тут же громко засмеялся, слегка похрюкивая и постукивая рукой по небольшому столику. – Нет, Кагари-сан, тебе ни за что не победить Юки-чан. – Нобу слегка приобнял миниатюрную девушку за плечи, когда та потянулась к пепельнице, но промахнувшись, затушила сигарету об стол. – А разве вы не помните, сколько Акаяма-сан выпила в прошлый раз? Если бы я выпил столько, то уже бы давно не стоял, а ползал, а она вела себя вполне осознано. Так что у Акаямы-сан есть все шансы встать с ними в один ряд! – Ширакава снова вскочил с места, неприлично тыкая в сторону Мизуки пальцем, но сейчас это мало кого волновало. – А давайте вовремя ханами устроим состязание! – Какое?! – Тут же подхватил Кагари, он любил различные споры и не редко отдавал своим коллегам немаленькие суммы денег. – Кто больше всех выпьет и останется на ногах из этих троих тот и победил! – Подражая Ширакаве, Нобу тоже вскочил, глаза его буквально искрились, как у ребенка, который увидел игрушку своей мечты. – А проигравший что? Проигравший?! – Кричал Кагари уже на взводе, так что из-за его рта полетели слюни, и он нелепо вытер их с подбородка. – Оплачивает стоимость всего спиртного! – Нобу еще сильнее вытянулся в сторону Кагари, резко разведя руки в разные стороны. – За всех девятерых человек! – Выкрикнут кто-то из взбудораженной толпы. – Это жестко! – Я за! – Прокричала Юки, поправляя свои темные волосы и поднимая руку как можно выше, что бы ее маленькую фигурку хоть кто-то заметил в этой толпе. – Да! Я за! – Кагари снова залился смехом, закидывая голову назад и хрюкая еще громче чем обычно. – Акаяма-чан? – Все тут же замолчали, как только Нобу посмотрел на нее.       В курилке воцарилась полная тишина.       Мизуки не спеша выдохнула никотиновый пар из-за рта, поднялась с кожаного диванчика, не глядя ни на кого, тут же ткнула сигарету в пепел, после медленно поправив очки, вслушалась в нарастающую напряженность в воздухе. Акаяма понимала, что от нее сейчас зависел весь спор, и ей казалось это забавным, что такая толпа людей сейчас ждет только ее слова.       Мизуки медленно подняла взгляд на ожидающие взгляды коллег. – Готовьте печень, господа! – На ее лице сверкнула азартная ухмылка, все крохотное помещение снова начало сотрясаться из-за воплей, смеха и возгласов.       Вечер. После окончания двенадцатичасового рабочего дня толпы на улицах мало чем отличались от тех, что были по утрам, разве что теперь к ним прибавлялись толпы студентов и просто молодых людей, которые спешили не на работу, а в караоке или бары с недорогим алкоголем, которых было полным-полно на востоке Синдзюку. Повсюду были слышны смех и оживленные разговоры, район полностью менял свой облик с заходом солнца, загораясь разноцветными вывесками и фонарями, это уже не те серые улицы, с не выспавшимися лицами, а нечто другое пахнущее весельем и свободой. Синдзюку оживал.       Мизуки прошла вдоль уже изученного от и до тротуара и, дойдя до перекрестка, свернула противоположную сторону от станции Син-Окубо. Она шла так еще какое-то время, встречая на своем пути подвыпившую молодежь, невольно вспоминая себя в студенческие годы, (хоть она и окончила учится всего три года назад, почему-то ей казалось, что с того момента прошла целая вечность) как она впервые почувствовала себя хоть немного свободней, как впервые пошла на свою первую подработку в перерывах от учебы, как впервые раскурила сигарету, попробовала алкоголь. Но что-то было в этих воспоминания такое, от чего ее лицо корчилось в гримасе сожаления и обиды, и где-то внутри она вновь ощущала ту самую пустоту, преследующую ее повсюду.       «Нет.» – Думала она снова. – «Я никогда не была и не буду так свободна, как бы мне этого хотелось.»       Небольшая вывеска висела над входом в каменное здание средних размеров, располагавшиеся неподалеку от сияющей улицы. В отличии от всего остального пейзажа, она не могла похвастаться неоновыми цветами и лампочками, и из-за это здание выглядело намного меньше чем оно было на самом деле.       Мизуки открыла узенькую стеклянную дверцу заведения, и колокольчик весящий над ней тут же оповестил о ее прибытии. В нос тут же ударил запах виски. – Извините, но мы еще закрыты. – Извиняю. – Я серьезно, мы… Мизуки! – Высокая девушка с коротко стриженными волосами широко заулыбалась и, оставив тряпку, которой только что протирала небольшую барную стойку, в покое, направилась к Акаяме. – Как ты могла не узнать меня по голосу? – Мизуки охотно ответила на теплые объятия подруги. – Извини, задумалась. – Она снова по-доброму улыбнулась, поправляя горлышко своей бордовой водолазки, и ее и без того заметные носогубные складки сейчас казалось разделяли ее подбородок на три одинаковые части. – Кажется тут небольшая перестановка? – Мизуки внимательно оглядела каждый уголок помещения, подмечая абсолютно каждые детали, что изменились за неделю. – Ох. Автоматы завезли и столики пришлось передвинуть, всего-то. – Подражая, подруге тоже принялась осматриваться, но после, резко развернувшись, зашла за барную стойку. – Ну? Что же тебя привело ко мне после того как ты неделю у меня не появлялась? Тебе как обычно? – Ну, если можно? Просто мне кажется, что я разоряю тебя. – Конечно можно! И не меня, а этого Яшимару, который и вовсе не следит за финансовым положение своего бара, и как он только не разорился. – Девушка засмеялась, и ее смех больше походил на кашель человека, который только-только начинает заболевать. И пока та доставала лед и наливала виски, Мизуки все еще внимательно оглядывалась.       Крохотный колокольчик, висящий над входом, наконец замолк, два совсем новых автомата, продающих различные безалкогольные напитки по дешёвке, незатейливый декор в виде парочки комнатных растений, от силы пять или шесть столиков и маленькая барная стойка, за которой располагались полки с различным алкоголем с указанием на его стоимость. – Ваш виски. – Официально произнесла девушка, ставя стакан прямо перед Мизуки. – Благодарствую. – Ваша личный бармен, Нэоко, к вашем услугам, Госпожа Акаяма-сан.       Нэоко Хондо была длинноногой, кареглазой тридцатитрехлетней девушкой с каштановыми волосами, которая, как считала Мизуки, до сих пор не смогла определится в своей жизни. И хоть у Хондо и было юридическое образование, она никогда не работала по своей специальности. Вместо этого Нэоко меняла профессию одну за другой, казалось, что не было ничего, чего бы та не попробовала, и вот сейчас она уже на протяжении двух лет работала барменом в этом недобаре за совсем небольшие деньги. Но как Хондо говорила, что ей вполне достаточно этого, а главное у нее есть доступ к бесплатному алкоголю, к которому у нее было небольшое пристрастие. Акаяма не понимала такого ветреного отношения к жизни, в то время как Хондо брала от нее все, что считала нужным. Но несмотря на это и на шестилетний разрыв в возрасте, Нэоко и Мизуки неплохо дружили, потому что знали друг друга уже почти десять лет. – И ты серьезно согласилась на этот дурацкий спор? – Изумлено спросила Нэоко. – Почему бы и нет, мне показалось это забавным. – Мизуки крутила стакан, наблюдая за тем, как лед в нем перекатывался, оставляя за собой влажный след. – Еще? – Нет. Я хочу прийти домой трезвой сегодня. – Она улыбнулась, и глаза ее прищурились, но не так как обычно. Так люди прищуривают глаза, когда начинают плакать или вспоминаю что-то, что причиняет душевную боль, тогда уголки глаз опускаются, а брови нависают над веком, словно дождевые тучи над осенним городом, но Мизуки не плакала, а лишь продолжала улыбаться, будто бы через силу смотря Нэоко в глаза. – Что-то случилось? – Осторожно почти шёпотом поинтересовалась Хондо, потому что знала, какой реакции можно ожидать в случаи неаккуратности, но та лишь помотала головой. – Просто устала. На этой неделе было много дел, поэтому я и не приходила, но сейчас их, кажется, стало меньше, и я думаю, мы будем видеться чаше. – Уверенна? – Нэоко сказала это чуть увереннее, чем свою последнюю фразу, и сразу поняла, что это было лишним. – Да. – Акаяма ничуть не прибавила в голосе, но по тому, как твердо и резко она это произнесла, было ясно, что разговор продолжать не стоит.       Хондо нелепо заулыбалась и направила диалог в противоположном направлении, но беспокойство ее не исчезло. Оно не исчезало с самого их знакомства. По началу Нэоко думала, что это особенность ее характера, но после поняла, что это вовсе не характер, а болезнь, которую обычно называют депрессией. И чем больше Нэоко знала Мизуки, тем больше убеждалась в этом, и тем сильнее в ней было желание помочь, но вот только она до сих пор не знает, как.       Мизуки была там совсем не долго, всего около получаса, (бар скоро должен был открываться) а после, попрощавшись с подругой, направилась в сторону метро. Ей совсем не хотелось возвращаться в эту пустую и холодную квартиру, которая с пола до потолка пропитана сплошным одиночеством, ей не хотелось ничего. Просто хотелось лечь на холодный тротуар, бесцельно смотреть в небо, по которому уже начинали плыть ночные облака, и просто плакать. Не важно из-за чего: из-за того, что на улице к ночи резко похолодало, а она была лишь в одной блузке, или из-за того, что она забыла купить снотворное, и в переди ее снова ждала бессонная ночь, – просто лежать и плакать. Но она продолжала идти, и сама не заметила, как уже оказалась в метро.       Людей было не так уж и много, и Мизуки медленно доковыляла до лавочки на своих опухших от каблуков ногах.       Она положила свою сумку на колени и, пошвырявшись в ней, достала пачку сигарет. Как и в любых городах в общественных местах было запрещено курить, но убедившись в том, что по близости не было никого, кому бы та смогла причинить неудобства, прикурила. Ей так нужна была эта несчастная сигарета, что до дома терпеть уже не было силы. Дым относился в правую строну и превращался в небольшое облачко, которое из далека, наверное, напоминало призрака, сидящего рядом. Но этот призрак что час же исчез, как на его место села молоденькая девушка, которая тут же закашлялась. – Ох, извините, я сейчас потушу. – Акаяма уже хотел нагнутся и затушить сигарету об брусчатку. – Нет, нет. Все в порядке. Вы совсем не мешайте мне. – Девушка замахала перед собой руками и виновато заулыбалась, и Мизуки узнала в ней ту самую растяпу, что взбудоражила пол вагона этим утром. Акаяма продолжала выдыхать дым, но девочка снова закашлялась, прикрывая свой рот ладошками и зажмуривая глаза так сильно, что ее и без того курносый носик, казалось, задирался еще больше.       Мизуки внимательно смотрела на ее маленькую сгорбившуюся фигурку, после поднялась с места. – Нет. Вы правда не мешайте, просто… Она так и не договорила остаток фразы, а лишь прищурила взгляд, непонимающе выгибая брови, когда увидела, как Акаяма села от нее с противоположной стороны. – Так дым не мешает? – Поинтересовалась она, доставая из сумки книжку. – Нет. – глаза девочки тут же округлились, когда она поняла, что дым и вправду теперь не мешает ей, а сдувается в право, и тут же уставилась на свои кроссовки.       Все то время, что Мизуки ехала, она читала. Ее глаза неотрывно смотрели в книгу, а тонкие пальцы переворачивали страницы, и брови ее снова хмурились над чтение. Девочка заметила, как прядка волос медленно выбилась из-за уха, но лёгким движение снова отправилась назад. Что-то для этой совсем молодой девушки показалось в Акаяме таким интересным еще с самого утра, и она внимательно всматривалась в ее сосредоточенное выражение, в то как свет фонарей играет на ее лице и как ее пухлые губы периодически поджимались и снова возвращались в исходную позицию. Акаяма чувствовала на себе пристальный взгляд детских глаз, но старалась не обращать на это внимание, хотя это немного ее настораживало.       Электронный голос оповестил о приближении нужной остановки, и Мизуки отложила книгу на соседнее пустое место, уставившись в окно, о чем-то задумалась. Вагон плавно остановился, и двери его открылись. Акаяма взяла свою сумку и замечая, как девочка провожает ее своим наивным взглядом, вышла.       Вагон тронулся, голос снова оповестил о следующей остановке, а девочка все еще смотрела на статичные двери.       И только спустя пару секунд она заметила оставленную книжку в мягком переплете, одиноко лежащую на пустом месте…