Ещё один кирпич в стене

      Пить — это плохо.       Больше мне нечего сказать. Но если так подумать, то пить и идти в нетрезвом состоянии на пары — ещё хуже.       Катя помогает мне подняться с холодного пола, когда уставшее ебало Аронского всё-таки появляется на тёмном горизонте. Начинает неприятно звенеть ключами, пытается открыть дверь наверняка промёрзшей аудитории, а после завершения нелегкой операции по взлому отходит в сторону и ждёт, пока туда зайдут все студенты. — Шоу ми хау ю вант ит ту би… — пою я Катьке и всё-таки сепарируюсь от неё — самостоятельно встаю на ноги и облокачиваюсь на гладкую стену. — Тэлл ми, бэйби, кауз ай нид ту ноу нау, ох бекауз… — когда в коридоре остается всего три человека — я, Катя и Аронский, придерживающий трёхметровую дверь, я окончательно освобождаюсь от хватки Катьки и делая танцевальную волну бёдрами влево-вправо с поднятыми руками соблазнительно захожу в аудиторию. — Май лонлинесс ис киллинг ми, ай маст конфесс, ай стил белив… — С ней всё нормально? — доносится вопрос Аронского, обращенный к замученной подруге. — Нормальные люди не слушают песни из восьмидесятых годов в двадцать первом веке. — Вообще-то я их слушаю, — заявляет он обиженно, а я от услышанного признания в голос проигрываю и спотыкаюсь об первую же ступеньку на пути к последней парте.       Не теряю уверенности: такими же полу-соблазнительными и одновременно полу-жалкими движениями двигаюсь заданным маршрутом в конец аудитории, одновременно стаскивая с себя верхнюю одежду и легким движением закидывая её на парту. Правда, не на свою. Но ничего, поправимо.       Быть лингвистом классно — тебе дано знать наизусть все тексты любимых зарубежных композиций. Без проблем их запомнить, без проблем их спеть, без проблем понять смысл, который твой любимый ретро-сыч пытался вложить в текст тридцать лет назад. Но быть лингвистом настолько же классно, насколько и хуево, потому что пары по субботам перед треклятой зимней сессией тоже даны только лингвистам. — Может, хотя бы наушники снимешь? — Не, — беззаботно отвечаю я и разваливаюсь на лавочке, как забытый богом Советский Союз.       Все малость злые, нервные, даже пьяной их не сильно-то и хочется беспокоить по пустякам. А, впрочем, какими ж ещё быть студентам перед сессией, если не страшными? Боюсь лишние два шага сделать в оживлённой толпе лингвистов — не пожалеют и закопают в первом же сугробе возле университета.       Катя незаметно пытается стащить с меня солнцезащитные очки, пока я выбиваю ритм песни каблуком под партой. Аронский снисходительно и даже как-то грустно смотрит в нашу сторону, но мне пиздец как поебать. Завтра будет не поебать, конечно, но кто сказал, что я завтра вообще приду к нему на пару, а?       Я поправляю очки, не переставая качать головой и бедрами, и теперь нахуй идёт уже Катя. Вот так быстро и пропадает желание помогать людям, да? — Вот раньше умели писать песни, — слишком громко заявляю я, провоцируя сидящих перед нами одногруппников обратить внимание на светскую беседу прямо у них за спинами. — Раньше и пьяными на пары не заваливались, — парирует Катька.       Я опускаю солнцезащитные очки и строгим взглядом пилю Васильеву. — А ещё раньше люди не учились по субботам, но кто я такая, чтобы распоряжаться учебным планом, да? — Пизда, — умозаключительно отвечает Катя и закидывает ногу на ногу.       Я понимающе кивнула и натянула очки обратно на глаза, претенциозно смотря через них на сонного Аронского. — Зачем тебе солнцезащитные очки зимой? — Потому что зимой солнце никуда не исчезает. — Девять утра. Я, блять, звёзды вижу на небе.       Я немного подумав, добавила: — Резонно.       Аронский, бесчестно подслушивая наш диалог, начал уже немного подтаивать и хотя бы сочувственно улыбаться. Но лицо не теряет — всё так же собран, сосредоточен и внимателен. Можно сказать, контролирует уровень дозволенности хуйни на парах, чтобы не пресекать воистину безобидные разговоры, но и не разрешать откровенно срывать лекцию по английскому. Признаться честно, я не совсем понимаю что нужно сделать для получения ачивки «позорное изгнание с пары», потому что, ну, глядя на последнюю парту соседнего ряда, на завтракающую в наушниках Аню — я начинаю верить в безнаказанность.       Он, похоже, и сам не рад субботним занятиям, поэтому неудивительно, что его вообще не заботит такой движ на задних партах. Но в знак уважения я всё-таки сняла наушники и выключила свою любимую «Бэйби ван мор тайм», за что Аронский мне признательно кивнул и улыбнулся. Я ему улыбнулась в ответ, а когда до уснувшего сознания таки дошёл смысл милого жеста — стало немного кринжово и я в прямом смысле засела под партой. Не люблю, когда мне улыбаются люди. Особенно Аронский. Он ведь относится к категории «люди», да? — По какому поводу хоть пьешь? — всё-таки спросила Катя. — Ну, этот же… как его… шаббат, вот, — еле выговорила я. — Ты путаешь причину и оправдание, — я недовольно цокнула языком и опустилась ещё ниже: в фигуральном и прямом смысле.       На религиозных праздниках моя душа весьма редко появляется. В детстве там хотя бы тематические игрушки раздавали: мини-версия ковчега с парными фигурками животных, большую часть которых я безбожно проебала в песочнице, как не подобает истинному потомку Ноя. Свиток Рут, который можно было разукрасить только синим, чёрным и фиолетовым, потому что остальные фломастеры в синагоге были уже засохшими. После такого художественно движа представлялась возможность повесить сий шедевр поп-арта себе на стену. Сейчас же восемнадцатилетнему агностику, а ещё и по совместительству женщине, на мероприятии подобного рода будет определённо скучно и невыносимо. Но наш раввин очень и очень хитрый — он быстро сообразил что к чему и, не теряя времени, притащил своих друзей с самого прекрасного места в этом мире — с винного погреба. Вот я, в общем-то, весь вечер пятницы с ними и «знакомилась».  — Угадай, что мне довелось стащить втихую у евреев, — и из-под стола сразу после моих слов появилась начатая бутылка красного вина, тихо поставленная на парту моей рукой.       Кто-то весь Элул будет протирать своим еврейским задом сидение стульчиков в городской синагоге за такие выходки. — Да ты… — Катя припрятала её сразу же, чему я препятствовать никак не стала. Делай с ней всё что хочешь, золотце, главное не разбей. — Суббота, пара Аронского. Ты ещё и пьяная. Зачем тогда вообще пришла? — Потому что на пары Аронского я могу прийти только при такой неебаться удачной связке событий.       Я отобрала своё сокровище у Кати и забилась в угол, обнимая единственную бутылку с вином, как заботливая мать обнимает своего маленького ребёнка. Подруга алкоголический выпад не одобрила, но лезть и забирать вино обратно не стала, а только раздражённо закатила глаза и открыла тетрадь с конспектами, полностью погружаясь в тему лекции. Ишь, такое безразличие только обижает.       Ну и хуй с тобой. Все знают, что лучший друг еврейской девушки — это красный Совиньон Блан за сто двадцать шекелей. У нас даже одинаковый год рождения, что уж о других причинах дружбы говорить. Мысленное восхваление друга по религии побуждает послать к чёрту правила этикета и таки засосаться со своим красным товарищем хотя бы раз.       Если Аня Крестова может позволить себе есть лапшу из китайского ресторана за просмотром документалки об акулах Мако, то Аронский и меня поймёт. Я закинула ноги на соседний стульчик и, не снимая солнцезащитные очки, поднесла горлышко стеклянной бутылки к губам. — Вайсман!       Будет забавно, если меня сейчас выгонят.

***

      Меня выгнали.       Кто же мог подумать, что пить на парах нельзя.       После того, как Аронский сослал меня с глаз долой — из сердца вон — я просто спустилась на первый этаж, а когда меня ссаными тряпками согнала с лавочек и мимо проходившая вахтерша за не очень филигранное открытие бутылки с вином — я вышла на улицу.       Первые два шага по снегу и в это же время тухнет фонарь возле центрального входа во второй корпус. Потому что небо уже не иссиня-чёрное, а какое-то… ну… просто синее. Возможно, местами голубое или бирюзовое. Портовый город — это когда летом очень жарко и ветрено, а зимой холодно и… всё равно, блять, ветрено. Особенно, если у тебя университет прямо с берегом морским граничит — это не так уж и классно, как мне казалось летом, при поступлении. Но несмотря на все минусы — всё так по-сказочному красиво, аж домой под одеяло хочется, смотреть в окно с выключенным светом и держать в руках что-то тёплое, вроде чашки с ароматным кофе или чаем. Но больше всего зиму я люблю за то, что зимой по-особенному тихо и беззвучно: не слышно гоняющих по трассе машин, не слышно шуршания листьев, птиц и прочей подвижной нечисти, нарушающей звуковую гармонию в этом мире.  — Да, зима — это охуенно, — говорю я себе и надеваю обратно солнцезащитные очки.       Походкой голливудской звезды двигаюсь в сторону курилки, там одалживаю у таких же прогульщиков, как и я, сигарету и прошу великодушно дать подкурить. А после того, как они уходят и я остаюсь наедине с миром — сажусь на сугроб под кирпичной стеной и достаю бутылку своего горячо-любимого Совиньон Блана, делая первый глоток на свежем воздухе. Хоть что-то будет греть меня во время нещадно-холодного сезона.       Следующая пара через полчаса. А это значит, что у меня есть возможность переслушать «Baby One More Time» ещё пятнадцать раз. Но после долгого распутывания наушников, конечно, намного меньше. — Тебе так не холодно? — я выключила звук на телефоне и попыталась сфокусировать взгляд на побеспокоившем меня человеке. И лучше бы я этого не делала. — А почему вы не на паре? — вот после твоего появления, Аронский, в курилке стало действительно холодно. — У вашего куратора важная информация для всей группы, поэтому меня попросили закончить пораньше, — он обеспокоенно осмотрел меня и выдохнул, переводя взгляд на здание университета. — Советую подняться обратно на седьмой этаж и послушать хотя бы его.       А как закончил свой «развёрнутый» доклад — достал сигареты и зажигалку, закуривая и присаживаясь на корточки напротив меня. Без шапки, все волосы в снегу. Как тебя мамка вообще из дому выпустила?       И вид измученный, будто всю ночь не спал и занимался явно не чем-то приятным. Конечно, мои тёмные круги под глазами Аронскому не переплюнуть, но у него есть все шансы хотя бы попробовать. Полузакрытые веки, зрачки сужены — ещё бы, все ведь вокруг белое. Хочется стряхнуть с него выпавший снег, как с лесной ёлки, да только он и сам неплохо справляется с такой необязательной задачей, из-за чего я отвожу взгляд от его взъерошенной персоны и продолжаю смотреть в себя, как любительница абсента из картины Пикассо.       Потёр большим пальцем краешек брови, где лежала снежинка, и снова обратился ко мне: — Вайсман, минус тринадцать, а ты в колготках, лёгкой кофте с открытой шеей и незастегнутом пальто, — ну прямо модный приговор. — Возвращайся обратно, заболеешь же. — Мне не холодно, — я оставила вино в покое и присела на колени, чтобы не выглядеть как неодушевленная фарфоровая кукла на полке. — Можно сигарету?       Он скептически посмотрел на меня, немного охуел, но прежде чем ответил «можно» или «бери», я сама к нему подползла на четвереньках, прижимаясь к груди, чтобы хоть какая-то опора была, и после запуская руку в карман пальто, куда он их и положил. — Спасибо, — перед тем, как я от него отлипла, он ещё успел накинуть на меня свой вязаный шарф и чёрное пальто, предварительно вытащив оттуда нужную мне зажигалку. — Дам тебе подкурить, если обещаешь после этого пойти обратно в университет, — убрала волосы, а сигарету оставила за ухом, как истинный курильщик. К счастью, не являясь им.       Ишь, блять. Пока последняя капля вина не окажется у меня во рту — ноги моей там не будет. Условия он мне ставит, вообще охуел.       Чё он на меня смотрит? Будто я только что накосячила и должна объясниться за своё поведение. Вроде что-то спрашивал, да? Барабан удачи у меня в голове быстренько прокручивается и из всех возможных вариантов его вопроса выбирает «тебе не холодно?», а я собрано и даже, неожиданно, трезво озвучиваю ответ на выпавший вопрос: — Мне не холодно, — но несмотря на всё усилия, озвучила я как аутист, если в такой словесной конструкции вообще уместно «как». — Я знаю, — к слову, структуру «я-аутист» поняла по охуительно-снисходительному взгляду Аронского. — Ты уже говорила.       Так, всё. Больше не буду рандомить вопросы: только остатки энергии перевожу впустую, а мне ещё тепло в теле поддерживать нужно, да. Сдамся, как и подобает пьяной туше, и спрошу напрямую, как делают уже трезвые люди. — А что вы спрашивали?       Аронский закатил глаза, помассировал пальцами переносицу, а я поняла, что задала уточняющий вопрос слишком не вовремя. — Вайсман, дорогая моя, — больше похоже на скрытую агрессию, чем на ласковое обращение. — Тебя ещё не тошнит от этого? Сколько в тебе уже бутылок? — он кивнул на вино, а я рефлекторно закрыла его руками, как самое драгоценное сокровище в своей жизни. — Может, домой пойдёшь? Тебе ведь не впервую пары прогуливать. — И пропустить двусторонний письменный перевод? Думаю, вам не впервые говорят, что на кафедре единственный толковый преподаватель — госпожа Плисецкая, пары которой не очень-то и хочется прогуливать, — сейчас начнёт возмущаться и говорить «да что ты вообще знаешь о моей компетенции» или «да ты на моих парах только пьяная появляешься», поэтому я пошла на опережение, сразу ответив на первый его вопрос. — И нет у меня рвотного рефлекса, на заметку.       На заметку? — охуела от самой себя же. — На заметку? — непонимающе переспросил Аронский.       Пока он мысленно проклинал всю сложившуюся ситуацию и думал о возможности доставить меня домой не с помощью вертолёта, я стащила у него ещё и винтажную зажигалку, возвратив её обратно уже с сигаретой во рту.       «Сколько в тебе уже бутылок?» — мысленно прошипела голосом Аронского. Столько же, сколько в тебе сейчас членов, лингвист чёртов. Сказать бы ему это в лицо, да только такого количества смелости мне не набраться даже будучи в пьяном угаре.       А сигареты у него классные, точно не дешёвые. Если бы у роскоши был запах, то примерно такой же, как и дым от них. Боже, будто оказалась в подвальном казино — холодно, рядом тщеславные мудаки, а в воздухе приятный аромат сигарет. И тебе не жалко их отдавать таким пропащим бабам как я, Аронский? Ах да, точно. — Я б, может, и пошла домой, — начала, укутываясь не-в-своё пальто. — Если бы знала, что меня туда пьяную пустят, — заметив беспокойство — я нивелировала меланхолию в голосе и продолжила. — Но это такое. У Кати родители уехали к родственникам и она предложила после занятий к ней пойти, поэтому мне в любом случае нужно дождаться конца второй пары, — я сонно потянулась, потому что тишина и холод действительно располагают ко сну.       Бутылка вина у моих ног свалилась на белый, только что выпавший снег, но я быстро её подняла, замучено осмотрела содержимое, поднесла к замершим губам. Потом, правда, опомнилась. — Не хотите? — а то чё он тут сидит, мёрзнет, как не улетевший в тёплые края одинокий лебедь. А где, кстати, его верхняя одежда? — Давай, — а я думала, преподам на работе пить нельзя. Хотя, глядя на некоторых наших профессоров — начинает казаться, что пить на работе нельзя только уборщице, — а то у тебя на лице написано, что в горло уже не лезет.       Очень подозрительная эта ваша забота о моём горле, господин Аронский. — Мне показалось, что мы по разные стороны баррикад, — я забрала бутылку и сделала ещё один глоток, потому что именно в этот момент захотелось вина,  — особенно после того, как вы выгнали меня с пары. — Вайсман… — А вам какая музыка нравится? — попытки сесть рядом не увенчались успехом — в итоге я просто свалилась на Аронского, случайно присев коленом ему на руку, которую он негодующе убрал. Но цель всё же выполнила — договорить не дала. — Пинк Флойд, — ого, аж охрип. А вот нечего в одном свитере зимой на улице сидеть. Или это он так от одного глотка вина? — Ви донт нид но эдьюкейшн… — я таки нашла этот пережиток ароновской молодости у себя в плейлисте и принялась подпевать. — Ходят слухи, что если простить Вайсман все прогулы по первому иностранному, то появится четвёртая часть песни, — проговорила я между строк песни и начала ещё и сидя пританцовывать. Хотя, больше напоминало «неподвижную» позу героя из Мортал Комбат.       Он впервые за всё это время посмотрел на меня… ну… нормально, не снисходительно, не с жалостью к выпившей малолетке, не с призрачным желанием уебать из моей ущербной компании куда подальше. Даже улыбнулся, приятно. — Не думал, что их ещё кто-то любит в такое время, — о, дед по ностальгии убивается. Понимаю. Иногда смотришь на человека и осознаешь, что он, как и ты, родился совсем не в то время. — Как вообще можно не любить группу, у которой на логотипе дисперсия света? — я закончила свои индийские пляски и так же потуплено начала смотреть на кирпичную стену напротив, вслушиваясь в текст песни.       Кто бы мог подумать — я сижу на снегу со своим преподом по первому иностранному и слушаю Пинк Флойд в университетской курилке. — Какой из всех этих кирпичей — вы? — я указала на эту самую стену, которую мы пилили грустным взглядом на протяжении минуты.       А он такого вопроса не ожидал. Сначала непонимающе взглянул на меня, потом осмотрел стену и ухмыльнулся. — Тот, за которым филологи обычно прячут сигареты, — а после потянулся к этому невероятно, блять, секретному кирпичу скрывавшему одинокий штакет.       Кому-то сегодня явно не повезло. — А ты?       Тоже обвела потрепанную стену изучающим взглядом и ткнула на один из верхних кирпичей. — Этот. — Почему? — Он самый чистый.       Надеюсь, что когда я проснусь у Катьки на хате с похмелья, с болящей от бухла головой — вспомню этот ламповый разговор. Потому что сам Аронский вряд ли мне о нём расскажет.       С одной стороны — ненавижу выводить эти вавилоны и вообще принимать алкоголь, потому что забываю самые классные моменты за время своего нетрезвого движа. А с другой — состоялся бы странный разговор о кирпичах с Аронским, если бы я не напилась в пыльную хламину?       Люди понемногу начали выходить из университета, что значило только одно — первая пара подошла к знаменательному концу и главный фанат Пинк Флойда скоро свалит обратно грустить на неотапливаемую кафедру. Я приняла руку помощи, содействующую моему подъёму на ноги с уютного сугроба, но далее рассчитывать на неё не стала. Да и обладатель руки не то чтобы ещё её предлагал. Прощаться со мной самый флегматичный кирпич в стене не спешил — сначала завёл в здание университета, там заботливо, в родительской манере, стянул свои вещи с шатающейся туши, а дальше провёл и до лифта, нажимая за меня кнопку седьмого этажа. — Стойте, — для пьяной я уж слишком хорошо реагирую — на кнопку «открыть двери лифта» с первого раза попала пальцем. — Пока не забыла. — Ну что ещё? — Аронский нехотя развернулся. — Та песня, которую я слушала, — её не так-то просто снова найти в плейлисте. — Она же вам понравилась? Да? Вот её название, — всё же найдя композицию в телефоне, показала.       Он обратно достал очки из кармана пальто, подхватил мой телефон снизу, прочитал и отступил на шаг назад, давая понять, что закончил. Я отпустила кнопку. — Вайсман, мне понравилась не песня, — прежде, чем дверь лифта закрылась — я увидела признательную улыбку, уже начиная всё забывать.       А что?

***

— Вставай, — прокряхтела Катька над самой головой, а я зарылась в одеяло ещё сильнее.       Веки открылись не без помощи рук. Пришлось с силой оттянуть их вверх и ещё пять секунд потерпеть, пока глаза адаптируются к яркому свету и движущимся объектам, типа Кати или её собаки Живаго. Боже мой, всё вокруг — белое. Родители Катьки те ещё уебаны-мазохисты, потому что я ума не приложу, как им глаза не режет от белых простыней, белого шкафа напротив кровати и огромного окна, закрываемого ярко-белыми занавесками. Дизайнер комнаты явно создавал её с расчетом, чтобы кого-то, вроде меня, вырвало прямо на несчастную подушку под боком. — Сколько я спала? — наличие голоса как-то удивляет. Не ожидала его услышать. — Сейчас что, утро?       Про голову я вообще молчу. Она мне ещё в шесть утра начала болеть, во время ночных рейдов на кран с питьевой водой в ванной. Теперь понятно, что значит подобранный к такому несчастному состоянию глагол «раскалывается». Надеюсь, биологические пытки вправду поправляются таблетками от головной боли. — Ага, раннее, — ранним оно точно не было — небо голубое и солнце светит. Причём, злостно, и мне в лицо.       Выглянула из-под тяжелой подушки в окно, которое, к моему, блять, счастью, было во всю стену и, похоже, прямо на уровне проклятого солнца. Ну, хоть можно любоваться падающим с голых веток снегом, единственный плюс. — Ты помнишь, что нам сегодня на пары? Выходной перенесли на понедельник, — обрадовала Катька, а я агрессивно наблюдала за тем, как предатель пытается раздвинуть шторы ещё шире. — Наконец что-то с каникулами решили, хотят, похоже, пораньше начать сессию и отпустить нас на законный отдых аж до конца января. — Какие там пары сегодня? — еле нащупала телефон под подушкой. Выудила его из-под своей головы и просмотрела три оповещения о пропущенных будильниках. Никто не звонил, никто не писал. — Третья и четвёртая. Обе Аронского.       Пока Катя суетливо металась по комнате и искала тёплые штаны — я села на кровати и принялась скурпулёзно вспоминать причины, по которым у меня в трек-листе Пинк Флойд, а воспоминания вероломно молчат. Прикусила палец и меланхолично уставилась на белый ковёр в комнате, понимая всю важность произошедшего, чего-то до дрожи прекрасного, а чего именно — не ясно. Снова перевела взгляд на экран устройства, покрутила его в руках. А после тихо обратилась к подруге: — Я это… не пойду сегодня, — и смахнула пальцем с дисплея телефона полосу с песней «Another Brick In The Wall», поднимаясь с кровати.