What difference does it make?

Билли Харгроуву нихуя не везет в этой чертовой жизни. Мать свалила, когда ему было восемь лет, потому что жизнь с его отцом кого угодно доведет до ручки. — Билли-бой, маме пора идти дальше, ты же это понимаешь? — увещевала статная красивая женщина, целуя в лоб рыдающего мальчика, цепляющегося за белую юбку. — Да, — пробормотал он, глотая злые слезы. — Забери меня с собой, пожалуйста, забери, я буду хорошим, я не буду как папа, мама, ну пожалуйста! — Детка, это невозможно. Ты уже как он. Тебе будет лучше с папой. Силуэт уезжающей вдаль машины, за которой он бежал по первому декабрьскому снегу босиком, пока не выдохся и не упал лицом на асфальт, навсегда высечен на обратной стороне век, и ничто этого не изменит. Отец, любящий использовать Билли как личную грушу для битья, мальчика на побегушках и подчиненного одновременно, любил в грубой форме напоминать, кто здесь хозяин, рассчитывая вырастить покорного мальчика. Но ограничение свободы — главный стимул бунтовать, потому мистер Харгроув конкретно проебался по всем пунктам в воспитании единственного наследника. Ничто не изменит бесконечной ненависти к отцу, на которого он отчаянно не хотел быть похожим, но с каждым годом становился его точнейшей копией. Иногда Билли думал о том, что было бы, забери его мать с собой. Что было бы, если бы она не оставила его лежать на промерзшем асфальте до прихода отца с работы? Не заставь рыдать так сильно. Билли сам себе пообещал, что больше никогда не заплачет. Билли думает, что лучше вряд ли бы стало. Мать — антипод его отца, когда такие люди заводят детей, ничего хорошего не выходит. Билли — ярчайший пример. Иногда Билли сожалеет о том, что мать его не забрала. В такие моменты, когда он обязан опекать эту маленькую рыжую суку, улыбаться старшей рыжей — тоже суке — на радость отцу. Максин Мэйфилд была сильнейшим раздражителем, начиная от цвета волос и заканчивая мерзкой привычкой лезть туда, куда нос совать не следует. Макс не слушала никого, открыто игнорировала отчима, страдала по солнечной Калифорнии и крыла хуями мать, стоило той отвернуться. Макс ни во что не ставила его слова, не боялась его. А стоило. Билли, он же страшный, больной психопат, с кардинальными сдвигами между висков. Отец называл его конченным ублюдком, бешеным, сравнивал с чужими детьми. Это приводило. Билли. В ярость. Зажечь его было просто, словно чиркнуть спичкой. Билли себя не контролировал в порывах злости, он ненавидел себя за свои эмоции, но не мог их терпеть. Макс тоже заводилась с полуоборота, не выносила тотального контроля, навязанного ей в братья Билли, чертовой Индианы. Они цапались каждый гребаный день, до криков, до хрипа. Они слишком похожи. Им было легче. Им становилось легче только так. Или они ненавидят друг друга, или они мертвы. Приглядывать за Макс всегда было обязанностью Билли, с тех пор, как его отец сошелся с этой рыжей шлюхой, с не менее рыжей шлюховатой дочерью. Они ненавидели, до хрипа в сорванном голосе, до боли в сбитых костяшках, до полного опустошения. Но как бы Билли не кидался словами в лицо навязанной сестре, ненавидит он больше всех себя. Не отца. Не мать. И даже не рыжую засранку. Только себя. Билли же стальной, Билли выдержит, хоть ты часами на него ори, хоть часами смотри осуждающим родительским ах-ты-мелкий-ублюдок-почему-твоя-мать-не-сделала-аборт взглядом. И Билли выдерживал. Видимо, его отец рассчитывал на что-то подобное. На уроки терпения боли. Билли терпел. Но однажды его все достало. — Ты должен был смотреть за ней.  О чем мы говорили? Билли сидит на кровати и выжидающе смотрит на отца. Прошло уже столько лет, а тот разговор повторяется с потрясающей точностью время от времени. — Но сейчас же она дома! Сама приперлась! — Билли не сдерживается и рычит. Тотальная ошибка, фантастическая глупость. — Ты. За ней. Не. Усмотрел. — Она взрослая, имеет право съебывать, когда хочет и куда хочет! Макс свалила среди ночи на свидание с придурком-Синклером. Возможно, однажды Билли сломает ему нос, не сумев вытерпеть. Потому что она еще слишком маленькая. — Твоя вина в том, что она вышла на улицу одна. Ты заставил маму волноваться. — А что, мне эскортом для нее работать?! И не мать она мне вовсе! То, что ты ее ебешь, не делает ее моей матерью! Макс за стенкой кусает до крови губу. Ей были неприятны до омерзения эти разговоры отчима и сводного брата. И сегодня вина за то, что Билли морально втаптывают в грязь была на ней. И, что самое странное, она не чувствовала злорадного удовлетворения, как раньше. Она чувствовала себя до безумия виноватой. Из комнаты Билли доносится глухой звук удара, болезненный стон. — Месяц ты сопровождаешь свою сестру, — он сделал упор на слово «сестра». — везде. И ждешь столько, сколько потребуется. И следишь за тем, дома ли она. — Да, сэр. — Не слышу. — Да, сэр. — Прекрасно, — по буквам произносит отец, открывая дверь. — Я рад, что ты меня услышал. А теперь, мы с твоей матерью уезжаем по делам. Следи. За. Максин. Входная дверь хлопает. Где-то во дворе урчит мотор машины. Билли слизывает кровь с губ и смотрит в стену. Ему давно не было так погано. Так чертовски мерзко. Ему давно так не хотелось зарыдать. Он держится до последнего. Уверяет себя в том, что это бред. Что нет смысла в слезах. В обидах на все вокруг. Что ночью он свалит на свидание с очередной Мэри/Энни/Джулией. Потом до ушей Максин доносятся громкие рыдания. Она удивленно вскидывает голову — успела задремать. В доме только она и брат. Она сама не плачет. А Билли плакать просто не умеет. Билли железный. Она тихонько прокрадывается к двери в комнату брата и смотрит через щелку: Билли согнулся пополам, уткнувшись лицом в ладони, и уже не плачет — воет. Его широкие плечи трясутся, а по рукам стекает кровь. Умом Максин понимает — валить, бежать от комнаты подальше, не подходить, пометка «опасно для жизни». Но мозг отключается, когда она спокойно идет за аптечкой, спокойно приходит обратно и открывает дверь. Билли не оборачивается. Макс садится на кровать, задним числом понимая, что ей может попасть, причем попасть сильно и больно. Но ей нужно куда-то деть это мерзкое чувство вины. Она достает из кармана ветровки пачку сигарет и зажигалку. Прикуривает, складывая аптечку на пол. Предлагает брату, выдыхая дым. — Будешь? Билли дрожит и глотает хриплые вдохи, выцарапывает из пачки сигарету. Он знал, что сестренка покуривает, и, что еще более вероятно, таскает у него сигареты, из-за чего случился не один скандал. Пользуясь случаем, Максин встает перед Билли и осматривает опухшее и красное от слез лицо брата. — Хули надо? Билли неприятно, что его видят таким. — Дай губу посмотреть, еблан. Он затягивается и морщится от боли, выпуская дым Мэйфилд в лицо. Та кашляет и недовольно смотрит ему в глаза. Губа Харгроува — печальное зрелище. Угнетающее зрелище. Глубокая ссадина, ручьи крови у рта и болезненная усмешка. — Насмотрелась? — Ага. Максин глубокомысленно затягивается и показушно выдыхает на него в ответ, окутывая сводного брата дымом. Билли молча сверлит ее взглядом. И все-таки, ее присутствие отрезвляло. Макс, воспользовавшись заминкой, стирает кровь с его кожи. Билли ошалело смотрит, не в силах вырваться и возмутиться. Вечер открытий. Макс обрабатывает губу быстро, зная, что если станет тянуть, то Билли дернется и все пойдет демогоргону под хвост. — Ну и что это было? — равнодушно спрашивает Билли. — Поразила тебя? — не менее равнодушно отвечает она. — В самое сердце, — фыркает Харгроув. Макс собирает аптечку неторопливо и кладет сигареты в карман, намереваясь уходить. — И, это… Останься. Макс вопросительно вскидывает брови и смотрит на Билли. Тот вновь не поворачивается. — Но… — Только сегодня. Очень надо. — Ну хорошо. Макс скидывает ветровку, оставшись в джинсовых шортах и футболке с логотипом 《Metallica》. Когда отчим заставил его подготовить сестре подарок, Билли не смог придумать ничего лучше этого. Под напором матери, Максин подарила ему диск все той же бессмертной Металлики. Хоть в чем-то их мнения сходились. Единственное, что хорошего досталось Максин от брата — отличный вкус в музыке. Макс садится обратно, выуживая пачку на свет. Билли пододвигает пустую кружку на место пепельницы. Их бессловесный диалог длился около часа. Проще говоря, до тех пор, пока не закончились сигареты. —  Ну так… что дальше в программе вечера? — охрипшим голосом спрашивает Мэйфилд; бессонная ночь щиплет веки, выкуренные сигареты скребут горло. — Сон. Лаконичные ответы Билли редко когда ее устраивают, но сегодня — более чем. — На одной кровати? — она удивленно хмурится. — Ебать тебя не собираюсь, у тебя для удовлетворения целый гарем с негром во главе. — Давать тебе тоже не хотелось. Кто у тебя на этой неделе? Джолин? Они оба фыркают. В своей ненависти к родителям они были похожи, потому со временем вылепили хрупкое подобие общения. Билли расправляет кровать и ложится, отворачиваясь к стене. Макс пропускает ту часть, в которой ее названный брат переодевается в мягкие штаны и футболку с какой-то невнятной надписью. Она ложится на самый край. — Можешь выполнить одну просьбу? — доносится с другой стороны кровати. — С какого хера мне тебе помогать? — Я подвожу твою жопу до школы каждое утро последние три года. — Допустим. Ну и что тебе надо? — Спой мне. Макс перебирает в голове все песни, что любит и знает. — All man have secrets and here is mine…so let it be known… Билли постепенно успокаивается и проваливается в сон, но Макс не прекращает петь. Глубокой ночью она все еще не спит, машинально гладя по волосам брата, что сжал ее в медвежьих объятиях. В голову невольно приходят философские мысли из разряда «Куда же катится мир и что же я делаю?», но Макс позволяет себе закрыть глаза, потому что Билли шепчет ей в ухо: — Хватит думать так громко. Спи уже, засранка рыжая. Она спокойно выдыхает. Между ними ничего не поменялось. Хоть что-то стабильное в ее катящейся к хуям жизни. Билли перехватывает ее поудобнее и наслаждается теплом. Наконец-то в этой кровати он не умирает от холода. Они опять сходят с ума, переворачивают жизни друг друга, мешают карты и путают сознание. Так, какая же к черту разница тогда? Правильно. Абсолютно никакой. С этой мыслью Макс забывается сном без сновидений до самого утра. — Ты хороший брат, Билли. Изредка. Чтобы не привыкнуть. — Ебало завали. — И тебе спокойной ночи. Билли шумно выдыхает ей в волосы. Возможно, рыжие все же в его вкусе.