touch / melt

донхёку хочется плакать невысказанные слова распирают грудь, заставляя рёбра изгибаться и скрипеть, дерут горло и клокочут где-то внутри хочется плакать от своей глупости и стрелой засевшего внутри «я хочу тебя» в этом было куда больше, чем казалось на первый взгляд: хочу тебя, чтобы подкосились ноги, а ты поймал меня за талию и накрыл своими губами, увлекая куда-то далеко-далеко, где донхёк сам себя не узнает от заполонившей всё нежности чтобы чувствовать горячее и влажное дыхание, смотреть в остекленевшие глаза, которые примечают куда бы укусить и на тонкий звенящий стон вонзить зубы глубже он хочет дрожащими руками потянуться к голове марка и зарыться в чёрные как смоль волосы почувствовать напор, делающий из него что-то податливое, готовое стать чем-то прекрасным в руках марка, в его глазах. заскрести по спине, задыхаясь и жмурясь до разноцветных кругов перед глазами так не хватает марка и невозможно высказать это, обнажая перед ним душу. хочется плакать и умолять не дразнить, не делать больно и не обижать, но в голове свежи воспоминания о таком далёком юношестве, когда марк сказал ему, что хочет уйти из-за него и слёзы, градом льющиеся из глаз, гулко стучащие по полу «хён, не надо, я же не со зла» не хватает бесстыжести в самом начале, когда он бросался всем, что в голову взбредёт, с удовольствием наблюдая за тем как марк теряет контроль. он говорил, что с поцелуем донхёк, видимо, вытянул из него всё чувство стыда сколько же слабости позволял себе донхёк рядом с марком, каким же тщедушным он наверно выглядел в свои 17, когда обнимая подушку приходил к марку на него смотрели покрасневшие глаза, такие странные, выбивающихся из всех полуночных оттенков голубого «иди сюда» хриплое и взрослое, не подходящее привычному марку руки на горящих от постоянных ссадин коленях, гладкой внутренней стороне бедра и неизведанный новый стыд и всё это смывало белоснежное утро, когда припухшие губы напротив смыкались на ложке с металическим клацанием и враждебностью водоворот, в который их затягивало ночью, где они искали оплот в друг друге, где невысказанный страх находил выход в дрожащих руках, шарящих по телу и приглушённых обиженных стонах он, кажется, так и не научился быть нежным с марком, пряча всё за напускными и раздутыми до комедии эмоциями повисшее между ними «люблю» казалось донхёку криком брошенным марку в спину а он? а он меня любит? в том, как марк сминал его губы, прижимая к стене студии, где удивлённые вздохи донхёка оседали как в огромной банке – спасибо, – такая искренняя и слишком хорошая для донхёка улыбка, – что помог сколько песен донхёк сидел и смотрел на упрямую спину марка и видел как тот злился и отбрасывал всё снова и снова подобного рода беззащитность считается любовью? вознаграждается поцелуями? как же страшно порой сказать и спросить, когда не веришь в ответ когда кажется, что его потреплют по волосам, как в детстве, отвергая его тревоги – донхёк марк так редко зовёт его по имени, а не просто «ты», что у донхёка слёзы выступают на глазах – ты чего? – серьёзность тут же сменяется страхом и неловкостью – марку вообще плохо даётся успокаивать людей донхёк бросается на марка, больно сжимая скуластое лицо в руках и целует отчаянно, дико нет оправданий страхом, возрастом, счастьем есть только «хочу» хочу хочу хочу хочухочухочу он выдыхает это: хочу и осевшим голосом добавляет: тебя