Три лика Бога

Моя ученость и мои книги привлекли внимание многих. Я с радостью делился своими знаниями, не испытывая усталости — ведь видел в этом свое предназначение. Я учил читать и писать, выводя буквы на песке, воске, глине, каменных скалах, разбирал отрывки из рукописей, где говорилось о величии духа правителей, строящих дороги и переправы, кормящих хлебами всех голодных, приказывающих установить прекрасные статуи и храмы для прославления народа и Бога. Я не почувствовал темных туч, сгущающихся над моей головой: как не может быть двух ликов у солнца, так и не может быть двух пророков, ведущих за собой людей. Я же был слишком молод и увлечен, чтобы сразу это понять и вовремя не отошел в тень, пока Фелицитата на торжественном молении перед алтарем, воздвигнутом в новом каменном храме на площади нового города «небесного», не произнесла пророчество. Привиделась ей огромная книга, которую обвивал своими кольцами змей, серый и ничем не отличающийся от других своих собратьев по сути, но изнутри порочный и алчный. Книга была огромной, стояла на земле посереди лесов и деревень, а окончанием своим упиралась в небо. И запели сверху грозные трубы ангелов — то вестники Божьи шли на священную войну с этим змеем. Однако зло, заслышав приближение этого войска, разомкнуло свои кольца и вползло внутрь книги. Та раскрылась посередине, являя Фелицитате множество букв, написанных огнем. Этот огонь, проистекающий от букв и смыслов, что ими записаны, разгорался с каждым мгновением. Сначала он опалил ближние травы и деревья, потом сжег дома и гнался за всеми детьми божьими, кто пытался спастись. — Мир сгорит в огне, слышите! — кричала Фелицитата и билась в судорогах в руках людей из новых апостолов Дейлоса. — От книги, от букв, от учености! Никто ничего не понял с самого начала, но потом, наверно, им бы всем объяснили суть исторгнутого Фелицитатой пророчества. Уразумел только Сатур, который сразу же выпросил дать ему повозку под тем предлогом, что якобы у Аттиса скопилось слишком много готовых изделий и их нужно отвезти на продажу. Под удивленными взорами моего брата и меня, сохраняющих молчание, но глубоко доверяющих, Сатур спрятал в низ повозки все книги и записи, что хранились под надзором Аттиса, накрыл сеном, а уже сверху сложил множество кувшинов, на которых была начертана хоть одна буква. — Жди меня, — Сатур, весь разгоряченный от проделанной в спешке работы, обнял моего брата и кратко поцеловал в губы. — Всегда, — ответил Аттис, вложив в единственное слово множество наисильнейших смыслов. Мне же брат сказал, прощаясь: — Береги себя, всегда знай, что в тебе, как в сосуде, скрыто бесценное сокровище. Наше бессмертие. Сатур привез меня в родную деревню, где все были рады вновь меня увидеть. Помог разгрузить повозку, сложил книги в большой плетеный сундук и наказал мне обмазать его толстым слоем глины и закопать в тайном месте рядом с могилой матери до лучших времен. Что я и сделал через некоторое время. Возлюбленный моего брата был человеком образованным и способным читать мысли людей, которые еще не успели сорваться с уст. Аттис же жил в общине, находя это место для себя спокойным и умиротворенным, где можно было создавать красивые сосуды, вслушиваясь в пение птиц и радуя глаза зеленью лесов и красками полевых цветов. А Сатур в любви своей не мыслил иной жизни без моего брата и нашел себе то занятие, которому был с детства обучен: он рассказывал людям о битвах, учил ковать мечи и делать крепкие щиты, показывал, как пользоваться ими для защиты и для нападения. Отцу Сильвестру, заглянувшему случаем в нашу деревню, я поведал, что весь прошлый год перегонял стада у одного хозяина, что живет далеко отсюда, а Аттиса встретил на одном рынке, и брат отдал мне свои кувшины, чтобы я смог их продать и не испытывать нужды. Я даже, по настоянию отца Сильвестра, поклялся перед ним на кресте, что всё, мной сказанное, — правдиво. Совершил это легко — для меня его обманные кресты были ничем, кроме как двумя деревяшками, связанными на перекресте и украшенными резьбой. Городской храм я не посещал, отговариваясь то болезнью, то нищетой, то занятостью в поле. В это лето немилосердное солнце и жаркий воздух иссушили землю до такой степени, что погибли многие посевы, а среди животных начался мор. Реки замерли, превратившись в белые дороги, наполненные обломками камней. Листья на деревьях опалялись и высыхали. В колодцах вода стала мутной и плохо набиралась. Люди молились и удивлялись: чем они успели настолько прогневать Бога, что он решил всех нас истребить? Имперский наместник не сдерживал ярости, собираясь насильно отнять все деньги у богатых горожан. Из столицы опять прислали прокуратора с частью армии, которая быстро опустошила все дома в округе, отбирая последнее зерно и даже мелкую птицу. Империя вновь собиралась вести с кем-то войну, прикрывая насилие заверениями, что эти действия — во благо, чтобы защитить всех нас от страшной угрозы. Однако, как потом выяснилось, армия пошла дальше разорять иные земли, а у наместника просто накопились за несколько лет долги, которые император потребовал побыстрее отдать. Я всё это время не сидел без дела: тайно продолжал общаться с друзьями-пастушками и учить их. Они были для меня единственной нитью к брату, за благополучие которого я не прекращал беспокоиться. Солдаты, посланные наместником, всё же попытались добраться до общины Дейлоса. Слухи о сытной и безбедной жизни там не могли пройти мимо ушей имперца. Но встретили отпор, а Дейлос решил откупиться, как потом выяснилось — совершенно обманно, прикинулся ягненком, но надел волчью шкуру. Понял, что накопленным добром придется всё равно с кем-то делиться, но предпочел набрать таким способом сторонников и влияния себе. Солдаты наместника вернулись в город с дарами, но вслед за ними в моем доме появились Аттис и Сатур с несколькими мужчинами и по-боевому настроенными женщинами. Некоторые уместились для сна в сарай для животных или разбрелись по трое или по четверо по домам наших соседей. Мой брат поделился планом Дейлоса: как только наместник отправит обоз в столицу, то несколько групп людей — а в нашей деревне остановилась лишь одна такая — нападут на него и захватят, но не повезут обратно, а с помощью пастушков распределят добытое среди всех людей. Рассыпят зерно по всей округе, в каждый дом, и собрать его уже будет невозможно. Зато никто этой зимой не останется голодным. Я не знал, что ответить на слова брата, поддержать — было бы разделить с ним жажду насилия, ведь за такой бунт нам всем придется погибнуть, протестовать — было бы признаком того, что я глух к боли нашего народа. Я ничего не ответил. Только на пороге обнял обоих — и Аттиса, и Сатура, прощаясь будто навсегда, и промолвил: — Храни вас Бог! — назвав Бога по имени нашего народа, так, как славили его наши предки. — Помните обо мне! — А ты — помни о нас! Для моего брата и его возлюбленного это деяние, похожее на самопожертвование, было значительнее жизни. Они решили вписать свои имена вместе с другими в бессмертную историю. Спокойного пребывания в обожании бесконечной любви показалось этим двоим недостаточным для успокоения души. Сердца их требовали подвига и самоотречения. Достигнув согласия между собой, они почему-то поняли, что этого мало. И после долгих размышлений мне открылось: важно не только уметь посеять семена в ожидании плодов, но и быть способным их защитить. Призыв плодиться и размножаться, данный нам Богом, — неполный без второй части, незаписанной или невыраженной: заботься и защищай то, что успел посадить, помоги ему вырасти, чтобы семя и этого созревшего плода выполнило завет Божий. В последнюю ночь мы возлежали вместе в одной постели, укрытые одним одеялом, и шутили меж собой, что похожи сейчас на трех магов, которым явился ангел Божий и указал на ярчайшую звезду, что появилась на небе и отмечала путь. И приснился мне сон, будто не смежил я веки свои от усталости, а моргнул. Было светло, как днем. Я услышал шаги нашей матери и голос ее, что-то напевающий во дворе. Я разбудил Аттиса и Сатура, и мы вместе вышли из дома. Вокруг будто всё преобразилось — на голой земле росли деревья, а в тени под самым большим и раскидистым стоял большой стол, и мать, такая помолодевшая, словно юная девушка, в дорогих одеждах — белых и пурпурных. Она помахала нам рукой, призывая к себе. Мы сели на лавку перед столом, и мать угостила нас молоком и сладкими хлебами, а потом подвела трех златогривых коней, украшенных шелковыми лазоревыми попонами, и те взмыли в небо, чтобы перенести нас в райский сад. Посередине этого места стоял светящийся храм, престол в котором так ослепительно сверкал, что невозможно было рассмотреть, кто сидит на нем — старец или юноша. Вокруг нас гуляли люди, и некоторых Сатур с Аттисом приветствовали, обнимали и целовали, будто старых друзей. И был в том саду глубокий колодец с темной водой, такой спокойной, что отражала в точности небо над ним. Незаметно отделившись от остальных, воспевавших хвалебные гимны, я подошел к краю этого колодца и из любопытства заглянул внутрь. Вода подернулась сизым туманом и явила мне зрелище страшное: брат мой висел, прикованный за руки к скале, с железным грузом на ногах, а змеи огненные хлестали его бедное тело своими хвостами и жалили в бока. Сатур же, похожий больше на светящийся столп с крыльями ангельскими, переливающимися всеми цветами радуги, боролся с этими змеями, защищая тело моего брата. Он плескал воду из большого кувшина, которая исцеляла раны, а злых демонов убивала. От испытанного ужаса и переполнившись состраданием, я громко закричал и проснулся.