и стало тесно на земле

Кроули помнит имя каждого из них. Всего их было тринадцать. Тринадцать детей, которых ему удалось пронести в Ковчег до того, как те сгинули в сплошном водяном потоке; тринадцать детей, которых он спрятал в комнате, ранее не существовавшей. Он поместил их глубоко в недрах судна, рядом с животными в клетках, подальше от посторонних глаз. Старшему было четырнадцать, младшему не исполнилось и года. Их лица, их имена, голоса; то, какими тихими они были в течение тех сорока страшных, утонувших в Божьем гневе дней и ночей — тише, чем по природе своей могло быть человеческое дитя — он помнит все это. Он помнит их молитвы — отчаянные, вдохновенные, безответные. Он помнит, как пробирался среди ночи к клеткам, чтобы добыть куриные яйца, травы и зелень, предназначенные для животных. Кроули искал продовольствие на судне при всяком удобном случае — это было редко — и собирал пресную воду из дождевых ведер. Он не мог прибегнуть к демоническому чуду для создания еды: комната и так отняла у него много сил, и, в конце концов, его могли заметить. Он часто размышлял о том, что, если Всевышняя действительно желала, чтобы дети умерли, выходило, он препятствовал осуществлению Божественного замысла, и, стало быть, перед Вельзевул ему оправдываться не придется. Но даже при таком раскладе он опасался вопросов, на которые не имел ответа. Он помнит их тепло — младенца, прижатого к груди в защитно-бережном жесте и спрятанного от всего мира антрацитовой тьмой рукавов, и других детей, что льнули к нему во время беспокойного сна. Спутанные волосы, которые он расчесывал, и заплаканные лица, которые он утирал тканью своей тоги. Он помнит их страх — настолько ощутимый, что приходилось подавлять в себе нечто обусловленное самой его сутью, нечто змеиное и голодное — и облегчение, смешанное с усталостью, когда неумолимые воды наконец отступили. Каждому из них Кроули нашел дом, по одному уводя из покинутого Ноем и его семьей Ковчега. Он приглядывал за ними всю их короткую по меркам вечного существа жизнь, и каждая из их смертей неизменно становилась для него ударом. Он помнит младенца, что дожил до пятидесяти двух лет и умер на его, Кроули, руках: жена и дети почили и того раньше и у него больше никого не осталось. Он помнит, как могильная земля крошилась под пальцами, как забивалась под ногти и давила, а еще — холодную гладкость камня, который он использовал в качестве памятника. Он помнит имя каждого из них — и твердит в уме, будто литанию, пока наблюдает за резвящимся в саду Адамом. Тяжелые дождевые тучи, накатившие после обеда, наконец рассеиваются — в просвет меж деревьев выглядывает радуга. Оконное стекло покрывается капельками конденсата, и Кроули смахивает их рукавом. Адам играет с псом — вместе они катаются по мокрой траве, приминают опавшие листья, и их обоих совершенно не волнует налипшая грязь. Четырнадцатилетний, он вполне мог быть одним из тех детей — с той лишь разницей, что теперь уже ребенок спас Кроули. А вместе с ним — и весь мир, буквально все, ради чего стоило жить. — Ты полностью ушел в раздумья, — мягкий голос у самого уха, теплая рука на лопатках, аккурат меж крыльев, — Азирафаэль ждет. — Радуга была обещанием, — медленно произносит Кроули. — Как долго, по-твоему, оно продлится? — Думаю, навсегда. Демон обращает на него усталый взор: в большинстве случаев оптимизм Азирафаэля придает сил, но сейчас, напротив, вселяет чувство раздраженного нетерпения. — Что произойдет, когда Она снова решит испытать человечество? — с нажимом вопрошает он, усилием воли сдерживая шипение. — Что тогда будет? — Мы воины, дорогой, — напоминает Азирафаэль, и в голосе его, обыкновенно кротком, сталью звенит решимость. — Мы сделаем то, ради чего были созданы. Будем сражаться. За Адама и за всех тех, кого ты не смог спасти. Кроули прикрывает глаза. — Ты знал. — Конечно, знал. Кто, думаешь, увел Ноя и его семью подальше от вас? — ангел убирает с его лица волнистую прядь. С момента несостоявшегося Апокалипсиса Кроули позволил волосам отрасти, и ныне влажность превращает их в массу змеящихся медно-рыжих локонов. — Они были совсем еще дети, Азирафаэль. — Я знаю. — Я не смог спасти всех. — Это я тоже знаю. — Я не позволю вновь этому случиться, — кивает демон сам себе. — Что бы Она ни задумала, что бы ни уготовила для человечества… Это та черта, которую Она не может переступить. Я брошу вызов даже тебе, если придется. — Меньшего я и не ждал, — примирительно улыбается Азирафаэль, накрывая холодную узкую ладонь своею. — Но теперь мы на нашей стороне, помнишь? Что бы Она ни задумала, я не хочу участвовать в этом. Все, что имеет значение, — ты и наша жизнь. Он разводит рукой, одним широким жестом охватывая сад, и Адама, и весь мир. Пальцы демона сжимаются на чужой ладони. За их спинами хлопает дверь: Адам возвращается в дом, а следом заходит и пес. Мальчик останавливается на полпути к холодильнику, и на лице его застывает виноватое выражение, как только он видит обоих своих дядюшек. Кроули фыркает, смерив ребенка оценивающим взглядом и поджав губы от вида затащенной в дом грязи. — Хорошая попытка, молодой человек, — строго говорит Азирафаэль. — В душ, оба! А затем можете вернуться перекусить. — Но дядя Аз, ты не мог бы просто… — умоляюще вздергивает брови мальчик, проделывая в воздухе некие пассы, по всей видимости, означающие волшебство. — Конечно, нет. Ты теперь человек, так что не будем срезать путь. Мальчик, ворча, уходит, и Азирафаэль использует чудо, как только слышит шум в ванной. Кроули старательно прячет улыбку и маскирует смех под кашель. Пес заливается негодующим лаем, перекрывая плеск воды, — весь дом вдруг наполняется смехом Адама. Это хороший звук, по мнению Кроули, и ему хотелось бы запечатлеть его в памяти столь же отчетливо, как отпечатались в ней когда-то крики обреченных детей. — Я не знаю, что уготовано нам Всевышней, — тихо обращается к нему Азирафаэль, прерывая поток размышлений, — но я знаю наверняка, что теперь ты будешь не один. Кроули притягивает ангела к себе, буквально вжимает в грудь — и улыбается щемяще-нежно, до скопившейся в уголках глаз влаги, обнимая вдобавок крыльями. — Я и тогда был не один, — бормочет он в светлую макушку. — Спасибо. Азирафаэль заключает лицо демона в ладони, вынуждает наклониться для поцелуя. На вкус он как дождь в Эдемском саду.