Об укусах

Острые клыки красовались в ровном ряду зубов не просто так. О, да, Кроули обожал и ненавидел использовать их по назначению. Хищная натура кричала, что нежная, слегка пульсирующая от возбуждения жилка у самого носа - лакомый кусочек, который упустить будет страшным кощунством. Мягкая, соблазнительная, совсем близко, обжигаемая тяжелым горячим дыханием. В нее хотелось впиться, не слыша даже, ощущая вибрацией на зубах, как жертва кричит и мечется в молении о пощаде. От этого в груди что-то в один момент замирало и тут же бухало в ушах. Хотелось бы сказать – сердцебиение, но такового в теле, кажется, не имеется. И в этот же момент каждый раз в нем кричало еще что-то, куда более глубинное, не такое поверхностное, как охотничий инстинкт. Нечто, что зарождалось глубоко во внутренностях, захватывало сердце и отдавалось судорогой в горле, не то испуганной, не то от отвращения. Оно заставляло морщиться и всеми силами сопротивляться своей природе. Щемящее в груди чувство, что существо настолько чистое и мягкое не имело права быть оскверненным. Абсолютно ровная бледная кожа совершенно точно не должна была иметь красных и фиолетовых следов чего-то настолько мимолетного, как страсть. - Дорогой мой... - над ухом раздается томный вздох, а голос звучит на грани шепота. Азирафаэль лежит под ним вот уже минуту и все ждет, когда же Змий решится сделать хоть что-нибудь. Самое забавное, что тощие руки не перестают совершенно неосознанно гладить и совсем слегка, безумно возбуждающе, царапать крепкие бедра. Эта нехитрая ласка, впрочем, оставляла лишь небольшие розовые полосы, которые через минуту уже сливались с кожей. - Дорогой мой... я не хрустальный. Не бойся. Кроули поднимает голову и смотрит. Внимательно, немигающе, кажется, абсолютно проницательно. На деле же он ушам своим не верит, и просто пялится на Азирафаэля в надежде понять, шутит он или нет. На ангельских, припухших от не в меру страстных поцелуев, губах расцветает мягкая улыбка, а большие голубые-голубые глаза смотрят с щемящей нежностью и совершенно доверчиво. От этого в груди что-то с хрустом надломилось и умерло. Сомнение. Змеиные зрачки в момент сужаются до узкой полосы, и Кроули широко, со вкусом и наслаждением проводит раздвоенным языком по мягкой жилке на шее, которая занимала все его мысли в последнее время. Святейшее, не так, наисвятейшее создание под ним издает совершенно постыдный стон, выгибая шею - ну же, давай, я хочу этого. - Скорее. Дыхание спирает, словно вот она, жертва, у самого носа. Еще секунда, и она вся твоя. Уже давно твоя, если быть до конца честным. Секунда, и Азирафаэль вскрикивает, жмуря глаза, а Кроули тихо и довольно шипит, дорвавшись до своего.

***

Утро наступает лениво, и даже мучительно медленно. Ангелы, вообще-то, не спят, но сегодняшняя ночь явно была исключением. Так выматывать бессмертных эфирных созданий - это, видимо, особый талант Кроули, и он совершенно охотно в себе его развивает путем частых и очень усердных тренировок. Азирафаэль спит, совершенно доверчиво дав змее пригреться на своей груди. Змея, правда, весила чуть меньше среднего гражданина Великобритании и, к сожалению, имела конечности. Но, конечно, ангела оплетала совершенно соответственно своей природе, словно большого плюшевого медведя. Не того, которого и с кровати уронить не страшно, а того, который прошел с тобой от первых классов школы до сидящей в печенках скучной работы: совершенно трепетно и любяще. Кроули тоже тихо сопел, пристроив голову на любимой груди, но настойчивый солнечный свет заставил его недовольно зашипеть и разлепить сонные змеиные глаза, болезненно щурясь. Солнце не он, вроде, придумал, так откуда с него столько проблем?.. Вельзевул почти наверняка подкинула Всевышней эту идею, на такое абсолютное зло была способна только Лорд Ада, не иначе. Поняв, что уснуть снова не получится, Змий широко зевнул, приподнимаясь на локте и оглядывая чудо, что лежало сейчас и тихо сопело, а еще, по секрету, похрапывало иногда. Он видит болезненный след на мягкой шее и сам морщится, ведь залечить это - дело секундное, но ведь Азирафаэль, когда не надо, упертый баран, и делать этого не станет. Ходить еще будет, гордиться трофеем. А Змию больно. Очень больно видеть, как нечто настолько святое так осквернено болью. Но он, конечно, ничего не скажет, будет только усмехаться самодовольно. А пока Азирафаэль спит вот так, будет лежать, гладить каждый след и стараться своим горячим дыханием его согреть. Того и гляди заживет?