Долгая ночь

Вечерело. Холодный ветер с Невы отчаянно завывал под мостами, гнал стальные воды реки, забирался под каракулевые пальто и меховые манто гуляющих по набережной. Возле театра вплотную друг к другу стояли дорогие коляски, экипажи попроще, запряженные вороными, гнедыми, серыми конями, беспокойно переминающими ногами, отчаянно фыркающими и раздувающими ноздри. Промерзшие кучера плотнее закутывались, натягивали на лица шарфы и прятали озябшие, покрытые цыпками руки в карманы, терпеливо ожидая хозяев. Наконец из дверей театра потянулся народ. Мужчины недовольно морщились и знаками подзывали экипажи подъехать ближе, поскольку даже на крыльце дул такой пронизывающий ветер, что вздохнуть было тяжело. Недовольно переругивались уже подвыпившие кучера, но тут же оживали, задорно понукали лошадей и подъезжали прямо к лестнице, перекрывая проезд для остальных, что создавало затор. Среди всей этой толчеи, изящно лавируя между людьми, лошадьми и каретами, вышел закутанный в неизменное алое пальто Яков Петрович, поудобнее перехватил трость и бодро зашагал к ожидавшему его чуть в отдалении экипажу. — Барин, я ближе подъезжать не стал, а то не выбраться потом, — слегка охрипшим голосом доложил кучер. — Всё правильно, Фёдор, — довольно откликнулся Гуро и проворно запрыгнул в экипаж. Федор присвистнул, лошади всхрапнули и бодро затрусили по покрытой уже ледяной коркой мостовой. На набережной Яков Петрович остановил карету, велел кучеру ехать домой, а сам, подняв повыше воротник пальто, неторопливо зашагал по обледеневшей дороге вдоль реки. Несмотря на промозглую погоду, Яков Петрович довольно легко переносил холод благодаря умело подобранной качественной одежде и собственной закалке. Он наслаждался прекрасным видом, открывающимся перед ним. До дома нужно было всего лишь перейти мост, поэтому Гуро совершенно не торопился. Спектакль ему понравился, и он, предаваясь воспоминаниям, медленно шел возле самого парапета, иногда опуская взгляд угольно-черных глаз вниз, где шумела и пенилась река. Не сразу, но довольно скоро Яков Петрович осознал, что за ним с некоторым расстоянием следуют несколько темных фигур с закутанными шарфами лицами. Однако Гуро и виду не подал, что заметил слежку, лишь перехватил трость левой рукой, чтобы при случае удобно было выхватить спрятанный в ней клинок, и продолжил свой путь. Когда он сходил с моста и свернул направо, краем глаза уловил, что следующие за ним фигуры начал сокращать расстояние, видимо, чтобы не упустить преследуемого. Гуро чуть усмехнулся краем губ: давненько никто не пытался напасть на него вот так, практически средь бела дня. Яков Петрович зашел в арку, чтобы свернуть к своей парадной, и сразу понял, что его преследователи решили напасть здесь, в самой темной части улицы. Когда за спиной совсем близко раздались шаги, Гуро решительно положил правую руку на рукоятку трости и сжал набалдашник пальцами. — Вы — следователь Третьего отделения Яков Петрович Гуро? — выкрикнул подоспевший мужчина, вставший перед Яковом и преградивший ему путь. Двое других тут же возникли сзади. — Да, это я. Чем могу помочь? — спокойно спросил Гуро. — Многим! — прошипел тот, кто стоял спереди, и молниеносным движением вытащил клинок, нацелив его на Якова Петровича. Другие преследователи не преминули последовать его примеру. Однако Гуро успел их опередить. Зазвенели перекрещиваемые в ударах лезвия. Яков Петрович занял удобную и правильную позицию спиной к стене, чтобы исключить удара сзади, и точными движениями парировал удары нападавших. Те дрались с каким-то остервенением, словно у них был свой собственный счет к следователю, но Яков не видел их лиц, поэтому не мог сказать, правда ли это на самом деле. Увидев, что противник с легкостью уклоняется от их ударов, нападавшие пошли в отчаянное наступление. Один из них замешкался, чтобы выхватить из кармана револьвер, двое других прикрывали его. До тех пор преимущество было на стороне Якова, но теперь, почти под дулом револьвера, он понимал, что нужно немедленно отступать дальше, на освещенную часть улицы в надежде, что там всё-таки окажутся люди. Однако звуки борьбы до сих пор не привлекали людей, из чего складывался один вывод: помощь ждать неоткуда. Яков пропустил случайный удар, зацепивший его руку, и теперь, перехватив трость другой рукой, дрался левой. Это ранение изрядно воодушевило его противников, а тот, кто держал в руках револьвер, пытался подгадать удачный момент для выстрела, чтобы не попасть в своих соратников. Выход у Якова оставался один — держать нападающих перед собой, создавая таким образом из них себе защиту. Но силы начали покидать его. Рана чуть ниже локтя была не особо глубокой, но Яков был один и уже не молод, а нападавшие, судя по их движениям, были юнцами, хоть и не такими опытными. Их больше, и они еще не устали. Тяжело признавать, но Гуро понимал, что еще один пропущенный удар станет для него последним. За ожесточенной борьбой все четверо не сразу увидели невесть откуда выплывший туман, поднимавшийся уже почти до самых колен. А где-то неподалеку раздался негромкий свист и приближающиеся шаги. Яков, сразу уловивший, что происхождение этого тумана вполне мистическое, с трудом увернулся от очередного удара, но следующий ощутимо кольнул его в плечо. Клинок выпал из его ослабевшей руки и со звоном упал на землю. «Это конец» — пронеслось в голове Гуро, но в тот же миг отчаянный крик ужаса, вылетевший изо рта того кто держал револьвер, заставил его противников вздрогнуть и обернуться. Из тумана к ним неторопливо приближался человек в черной одежде, резко контрастирующей с необычной белизной его лица. Яков не сразу присмотрелся к нему, но внимание сразу привлекли абсолютно черные глаза, в которых не было видно белков, а по лицу шли длинные, словно заштрихованные линии, черные вены. Нападавшие тут же бросились к фигуре, но та подалась вперед, одной рукой схватила ближайшего к ней человека, подняла высоко над головой и свернула ему шею, после чего швырнула к ногам его подельников. Те сразу остановились, с ужасом вглядываясь в белое лицо, но одним резким движением руки фигуры были подброшены вверх и с жутким хрустом упали на мостовую. Один потянулся за упавшим оружием, но незнакомец одним прыжком метнулся к нему, ударил выпрямленными пальцами тому в грудь, отчего ладонь полностью вошла в рану, и с неприятным чавканьем вытащил сердце. Оставшийся третий с мольбой и жалобными стонами попытался отползти от неожиданного врага, однако был остановлен приставленным к груди кликом Якова, успевшего к тому моменту подобрать свою трость. Черная фигура скользнула к последней своей жертве, схватила обеими руками за голову и с жутким хрустом оторвала ее. Брызнула кровь из артерий, и подергивающееся тело упало к его ногам. Яков, не веря своим глазам, смотрел в лицо своего спасителя. — Николай Васильевич, вот уж не ждал… Договорить ему не дали. Тёмный мгновенно оказался рядом с Яковом, одним точным движением ударил ему в солнечное сплетение, и когда Гуро с тяжелым хрипом согнулся пополам, подхватил его и в несколько прыжков взметнулся со своей ношей на крышу дома. Пока Яков приходил в себя, его похититель уже успел проникнуть в его квартиру. Тёмный не стал церемониться и просто бросил следователя на пол. Гуро поднялся, придерживаясь за широкий подоконник, и пристально всматривался в пугающе бледное лицо. — Николай Васильевич, голубчик, я знал, что мы с вами еще встретимся, но не думал, что так. Признаться, скучал. Такого толкового писаря, как вы, мне теперь уже не сыскать во всем Петербурге. Темный, не двигаясь, смотрел на следователя, но от его слов странно дернулся и зашипел: — А мне помнится совсем другое. Вы меня хотели утопить или сжечь, как вам больше захочется. Неужели забыли? — Ничуть не забыл, — спокойно ответил Гуро, — если вы примите более привычный моему глазу облик, я сумею объяснить все, что вас так беспокоит. — Беспокоит — меня? — Тёмный хрипло засмеялся, сделал какое-то незаметное движение и оказался рядом со следователем, — а должно беспокоить вас, Яков Петрович. Тот, кого язык не повернулся назвать Николаем, перехватил руки следователя и толкнул его к кровати. — Располагайтесь поудобнее, — хрипло усмехнулся Тёмный, — нам предстоит долгая ночь. Яков сразу почувствовал силу, которая удерживала его — не вывернув себе суставы, освободиться не получится. Поэтому он никак не сопротивлялся, даже когда его довольно грубо уложили на спину, а раскинутые в стороны руки оказались прижатыми коленями Тёмного к дивану, устроившемуся на его бедрах. Своими же, обзаведшимися острыми ногтями, Николай обхватил Якова за шею и чуть сжал для пробы. Яков инстинктивно дернулся и закашлялся, изрядно повеселив Тёмного. — Я бы не позволил никому коснуться вас, Яков Петрович. Только я имею право вас убить. — Что же я вам сделал, раз заслуживаю такой участи? — чуть отдышавшись, спросил Гуро. — А вы не помните? — Николай чуть склонил голову набок, черные бездонные глаза сузились, — вы привезли меня, чтобы на живца ловить убийцу, лгали, угрожали. Этого мало? — Насилу я вас с собой не тянул, — Яков закашлялся, когда сильные пальцы снова сомкнулись на его горле, — вы сами вызвались. — И вы, естественно, не отказались. — Вы с первой же минуты нашего знакомства показались мне очень интересным юношей. Разумеется, я не… — следователь остановился, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от недостатка кислорода. Когда хватка ослабла, Гуро несколько минут лежал, хватая ртом воздух и дожидаясь, когда перед глазами исчезнут раздражающие черные мушки. — Голубчик… если вы желаете говорить… так потерпите, без воздуха у нас разговора не получится, — заметил он спустя некоторое время. — Решили, что нашли дурачка, который добровольно согласится стать жертвенным барашком. Вы сохраняли мне жизнь только потому, что еще не поймали Всадника. Больше я вам был не нужен, — показалось ли, но впервые в голосе Тёмного прозвучала горечь. Яков, почувствовав слабину, тут же зачастил: — Голубчик, вы так молоды и так неопытны! С чего вы взяли, что важны для меня только в роли наживки? Прежде всего, я искренне сопереживал вам и хотел подбодрить, ведь вас просто затравили в Третьем! Никто не верил вам, а над припадками смеялись. Вы были так одиноки, так разочарованы в себе и своем таланте… Я хотел, чтобы вы снова почувствовали себя живым. Давление на руки чуть уменьшилось, и Яков на пробу попытался высвободить правую. Николай, хоть и обладал нечеловеческой силой в своей Тёмной ипостаси, оставался всё тем же ранимым юношей с мечтательными глазами. Главным сейчас было вернуть его обратно. — Вы — самое лучшее, что случилось со мной за много лет, Николай Васильевич… Вы просто неправильно поняли. Разве мог я сказать что-то другое Елизавете Андреевне, когда она наотрез отказалась сотрудничать? Ведь у меня было задание… Последние слова тут же заставили Николая недовольно зашипеть. Видно, Тёмному не слишком-то нравился тот самый Орден, куда его приглашали. — Если бы вы сделали, как я вас просил, пошли бы за подмогой, а не остались бы подслушивать, то я спокойно бы закончил дело, и мы уехали в Петербург, где под моей протекцией вы смогли бы добиться небывалых высот. Вы очень талантливы, голубчик, просто не осознаете этого. Вам нужна помощь и поддержка, которую я могу и хочу вам оказать. Да, я причинил вам немало страданий, но неужели не могу загладить свою вину? Тёмный смотрел в лицо распростертого перед ним Гуро и молчал. По нему нельзя было понять, о чем он думал в тот момент, но вот из глаз, похожих на два бездонных колодца, потекли хрустальные слезы. Яков одним движением высвободил руки и потянулся к Николаю, обхватил его лицо ладонями и поцеловал в губы. Что-то засвистело над их головами, а когда Яков чуть отстранился, увидел бледное, но знакомое лицо Гоголя, глаза его снова поражали своей прозрачной голубизной. — Надо просто поговорить, — ласково произнес Гуро, поглаживая юношу по макушке, а Николай, содрогнувшись всем телом, с трудом перелез через бедра Якова и сжался возле стены, подтянув острые коленки к груди и спрятав в них лицо. Медлить больше было нельзя, сила могла вернуться в любой момент. Яков подался к сжавшемуся юноше, обхватил сильными пальцами мальчишески узкие запястья и теперь уже сам толкнул Николая спиной на постель, нависая над ним и удерживая за обе кисти. — Кажется, вы мне отомстить хотели, голубчик? Николай замер, голубых глазах плескался самый настоящий ужас. Дернулся один раз, но хватка у Гуро оказалась железная. Прижатый к постели и не имеющий возможности сбросить с себя Якова Петровича, Николай сцепил зубы и приготовился… Да ко всему он приготовился. Теперь, оказавшись во власти человека, который мог сделать всё, что пожелает. Возможно, Гуро его сейчас увезет за город и сожжет. Или утопит. Как ему больше захочется. — Ну-с, голубчик, что с вами делать? — в голос Якова прозвучало такое самодовольство, что Гоголя передернуло. — Знаете, ведь это нападение. Что мне мешает сейчас отвезти вас в полицию или в Третье отделение? Ваша сила контролю не поддается, вы опасны. Так что мне будут благодарны за обезвреживание столь опасного человека. — Делайте что хотите, — проронил Николай и отвернулся от него. Напряженные кисти рук расслабились, сам писатель обмяк и больше не проронил ни слова. Ровно до того момента, как не почувствовал легкое прикосновение губ к своей шее. — Вы такой манящий, — прошептал Гуро, скользнув губами по кромке уха Николая, отчего он дернулся, — ну-ну, не пугайтесь, милейший, я вас не резать собираюсь. И не насиловать. Право слово, — проникающий в комнату с улицы свет упал на лицо следователя, чьи губы на несколько мгновений скривило отвращение, — это будет прямо-таки избиение младенцев. Николай попробовал дернуться, но Яков сжал его кисти сильнее. — Не торопитесь, мой хороший. А чтобы вам понапрасну не напрягаться, позвольте мне, — тут следователь перехватил одной рукой запястья Николая, а другой сдернул с собственной шеи шелковый платок. Несколько раз обернул вокруг узких рук, а концы примотал к одному из резных столбиков, поддерживающих полог. — Пустите! — хрипло сорвалось с губ помертвевшего Николая, но властная ладонь тут же зажала ему рот. — Теперь моя игра — мои правила, Николай Васильевич. Будьте добры придерживаться их. Будете создавать много шума, придется воспользоваться кляпом, хотите? Николай сглотнул и покачал головой. На глаза подступили слезы. Яков наклонился и поцеловал его осторожно, словно пробуя чужие уста на вкус. — Как удачно вы меня спасли, голубчик. Теперь я у вас в долгу, — жарко шепнул он. Проворные пальцы скользнули по ряду пуговиц на несколько запачканной Николаевой рубашке и жилету, расстегивая их, а потом распахнули в стороны. Николай дернулся скорее инстинктивно, но не издал ни звука, только вздохнул прерывисто, а бегущие по вискам слезы смачивали подушку. — Тише, мой хороший, тише… — Яков осторожно провел ладонями по обнаженным ключицам и груди, остановился напротив сердца. Пальцами легко можно было просчитать все двенадцать пар ребер, — никакой боли, обещаю. Я не садист. — Развяжите меня, — очень тихо попросил Николай, — пожалуйста, Яков Петрович… Обещаю, я сразу уйду и больше вы меня никогда не увидите. — Вот именно поэтому вас следует приковать к этой кровати, голубчик. Я вовсе не желаю с вами расставаться, — в полумраке на лице Якова проступило совсем уж хищное выражение. Движения сменились. Осторожная нежность закончилась страстным поцелуем. Яков скользнул языком в рот Николая, целуя самозабвенно, отчего у писателя закружилась голова. Руки, стянутые над головой, сжались в кулаки и тут же расслабились. Насладившись поцелуем, Гуро перешел на белую шею, слегка прикусил бьющуюся жилку, скользнул языком острых ключиц. Жалобно всхлипнул под его прикосновением Николай. — Радость моя, — шепнул Яков, — не дрожи. — Зачем… — сорвалось с прикушенных губ, Николай зажмурился, когда ладони Якова сжали его обтянутые тканью брюк бедра. — Глупо отпускать то, что само идет тебе в руки, — заметил Гуро. Медленно стянуть с длинных, сведенных друг с другом ног брюки и исподнее, податься вверх, снова накрывая губы Николая своими, сжать пальцами связанные руки, проверяя на крепость узлы… Яков усмехнулся, когда сжавший на постели Николай дернулся уже не от страха. Бедный мальчик пытался бороться уже не с ним — с собственным телом, и отчаянно проигрывал эту битву. Можно было взять и на сухую, но Яков не лгал, когда говорил, что он не садист. Зачем мучить, когда сердце жаждало вовсе не ненависти в распростертом перед ним человеке? Умелые ласки доставят удовольствие и без грубого насилия. Касания к самому естеству заставили Николая сдавленно охнуть и прогнуться в пояснице. Слишком чувственный, слишком отзывчивый, слишком желанный. Длинные пальцы Якова скользнули вниз, в податливое нутро, заставляя сжаться вокруг от проникновения. — Яковпетрович… — стоном вырвалось у Николая. — Тише, — Гуро прижался губами к взмокшему виску, зашептал успокаивающе: — мой хороший… Легкая дрожь пробежала по обнаженному телу, когда Яков, ловко освободившись от одежды сам, убрал пальцы и сделал первое легкое движение, дожидаясь, когда неопытное тело привыкнет. Легкий толчок сорвал с губ Николая стон, дернулись связанные над головой руки. Гуро потянул за узел, стянул платок с побелевших запястий. Не сразу Николай почувствовал свободу, но осознав ее, обвил руками Якова за шею и прижался губами к чужой шее. Постепенное наращивание темпа, взмокшие тела, поцелуи, легкий стон и нежности, срывающиеся непроизвольно — закончить этот день таким образом Яков совершенно не планировал, а Николай и вовсе не мечтал, но когда Гуро, опустившись рядом с Николаем и укрыв их обоих одеялом, притянул его к себе, обоим показалось, что такой длинной ночи в их жизни еще точно не было.