оксюморон эфемерности

      Кей не существует. Она призрачная девочка, возникшая непонятно откуда, зачем и почему. Просто появилась в этом красочном мире не отражающей солнечные лучи стеклянной фигуркой. Она могла бы сойти с ума, стать фантомом и скитаться по этому городу без цели, морозить руки прохожих, покрывая их тела тревожными мурашками, но он нашёл её. Нашёл, сам не ведая об этом, и этот хмурый мальчишка с глазами оттенка ртути наделил её пустое невесомое тело жизнью. И Кей возомнила себя ангелом-хранителем, ниспосланным с Небес самим Господом для него. Любопытная от своего неведомого рождения, она следовала за ним по пятам, изучая своими большими прозрачными глазами недовольное отчего-то лицо, лохматые густые волосы цвета вороньего крыла и такие прекрасные суженные не то от раздражения, не то от природы глаза. Кей полюбила всем своим несуществующим сердцем этого мальчика, заполнила своё тело любовью заместо органов и крови, осталась с ним, сливаясь с его тенью, как вечный спутник.       Кёя рос у неё на глазах, постепенно догоняя в росте. А Кей продолжала любить его во всех смыслах и без них вовсе. Ярлыки настоящих людей ей не нужны, она ведь ангел-хранитель, появившийся в этом мире только для него единственного. Но как же ей нравится наблюдать за человеческой жизнью, суетливой толпой, заглядывать в окна домов, смотреть передачи в витринных экранах, слушать музыку из мимопроезжающих машин и представлять себя настоящей.

Кей возомнила, что она живёт.

      А Кёя рос нелюдимым, угрюмым, закапывал своё доброе большое детское сердце поглубже и спешно вырывал его обратно, когда видел животных. Он любил их, этих пушистых и гладких, маленьких и больших созданий, покупал им еду или отдавал свою, когда видел голодные уставшие от уличной жизни глаза. И Кей, следуя его примеру, научилась любить кого-то помимо него. Но зверушки шипели и убегали каждый раз, когда она приближалась к ним с Кёей, и Кей не могла позволить его лицу отразить непонимание, впитывая несправедливость и отвержение на его искреннюю заботу и любовь. Не могла позволить разбиться его прекрасному дышащему жизнью сердцу. Поэтому она пряталась, отрывала себя от него, почти что чувствуя настоящую человеческую боль, и наблюдала издали за его трогательной полуулыбкой. И тоже улыбалась. Даже если животные её боятся, это значит, что они видят её. Значит, чувствуют. И значит, она существует.

Кей возомнила себя живой.

      А как она ликовала, как её пустую грудь разом наполняло счастьем, словно в кружку заливали тёплый ароматный чай, когда прокралось осознание того, что Кёя не реагирует на её прикосновения. Другие люди с дрожью в теле дёргали плечами и головой, тревожно оборачивались, потирая руки, когда она по неосторожности врезалась в них и проходила насквозь. Но Кёя был особенным. Сколько бы раз её руки не касались его, сколько бы раз она не имитировала объятия, прижимаясь своей грудью к его спине, он не чувствовал. Кей будто была с ним одним целым, неделимым организмом, и, естественно, он не отвергал её проходящие насквозь, во внутрь тела, прикосновения. Для всех — леденящий призрак, для него — ангел-хранитель.       Кей счастливо улыбалась, целуя его в лоб на ночь, и парила рядышком, словно лежала под боком, укрывая его ещё неокрепшие плечи своими руками. Кёя беспечно сопит, а Кей поёт ему колыбельные, которые сама придумывала тихими ночами. Ей никогда не познать сон, но пускай, пока она может смотреть на это даже сейчас слегка нахмуренное лицо. Кёя спит, и ему снится песня, напеваемая тёплым неуловимым голосом, снятся поцелуи в лоб и объятия тонких бережных рук. Призрачные миражи растворяются с рассветом за пару мгновений до того, как откроются его глаза. Но в памяти туманной дымкой сохраняется нежный голос, который он никогда не слышал наяву.       Кей сопровождает Кёю везде, даже в ванной. Она пытается захватить призрачными пальцами воду и представляет, будто тоже купается вместе с ним. А ещё ей искренне непонятно человеческое смущение, реже — возмущение при взгляде на нагое тело. Они ведь так прекрасны, эти люди и их тела. Такие тёплые, мягкие и такие разные. А внутри у них целый мир: лабиринты из вен со мчащейся по ним горячей кровью, лёгкие, позволяющие их груди мерно вздыматься и дышать, насыщаясь кислородом и смесью природных газов, мозг, похожий на настоящую галактику, с количеством связей большим, чем число звёзд, рассыпанных на небосклоне — и это лишь малая часть. Юношеские и девичьи, они так прекрасны, Кей не понимает, зачем они создают культы единицам, если каждый из них достоин религиозного поклонения. Такие прекрасные, такие по-детски глупые эти люди, плачущие и ненавидящие свои вселенные, умещённые в крепких костях из звёздного кальция, что выпирают под мягкой кожей, наполненной всеми оттенками тепла: от парного молока до сладкого шоколада. Они никак не поймут, как это чудесно — иметь осязаемое тело, бездонные глаза, в которых легко ненароком утонуть, засмотревшись, и налитые кровью губы, способные озвучивать чувства, облачая их в слова или тёплые нежные поцелуи.       И для Кей тело Кёи такое же прекрасное, как и его сияющая непокорная душа, принявшая её, как часть себя, как единую составляющую. Она смотрит на его руки с неприкрытым восторгом, изучая на них вены, будто кобальтовые и нефритовые магмовые реки, растекающиеся дальше по всему телу. А как красива грудная клетка с выпирающими холмами из ребёр, о которые бьётся его сердце, чей стук для неё словно райская мелодия. И ноги, крепкие, с выпирающими коленными чашечками, упругими икрами и бёдрами, бархатистыми пятками и забавно шевелящимися пальцами. А лицо — ещё одна вселенная, в которой Кей утопает уже как несколько лет, изучая, будто астроном — созвездия и небесные карты, излюбленные черты. Тонкие аккуратные губы, напитанные гранатовым перламутром, чаще всего вытянуты в перевернутую дугу. Молочные щёки, эластичные и подвижные, наверняка мягкие, словно воздушный зефир. Прямой нос с изящными изгибами, к которому так часто стремятся свестись чёрные полоски хмурых бровей. Длинные пушистые ресницы прикрывают глаза-жемчужины из серебра, в которых словно в зеркале отражаются все окружающие его краски, а отросшая чёлка, намокая всё сильнее, скрывает их от её взора. Кей тянет прикоснуться к нему, такому живому, такому настоящему, но она с тоской сжимает пальцы, понимая, что не сможет убрать ими непослушные пряди за его уши, открыть белый ровный лоб и поцеловать так нежно, насколько только способны её бестемпературные губы. Но Кей — просто ангел-хранитель, ей недоступны подобные земные привилегии.       Кёя — уже юноша, и он давно как обогнал её в росте. Кей своего тела не видит, но чувствует, знает как выглядят её собственные черты. А ещё чётко осознаёт себя девушкой, пускай и бесплотна. Её тело смешано с воздухом, затеряно в частицах и атомах, но она понимает, как изгибается её спина, гнутся тонкие пальцы и шевелятся губы в такт подрагиванию ресниц. В её голове даже звучит собственный голос, чему она не может не радоваться. А вот когда живые девушки проходят мимо, бросая одобряюще оценивающие взгляды на Кёю, почти что влюбляются в его холодную красоту, Кей это совершенно не нравится. Они способны расти, способны любить, способны быть рядом с ним и способны прикоснуться. А она — нет. Застывшая во времени, навсегда ненастоящая, невидимая. Её захлёстывает волной зависти и нежелания, когда она думает о том, что в будущем он выберет себе кого-нибудь в спутники жизни. И это будет совершенно точно не она. Кей должна молиться о том, чтобы это был достойный человек, который полюбит Кёю всем сердцем и которого также сможет полюбить он. Ведь это — обязанность ангела-хранителя. Но она ведёт себя, как беспокойный призрак, непокорно бунтуя против мира, навлекая морозное онемение и дрожь на всех не так посмотревших на её возлюбленного. Хоть со зарождающимся огоньком влюблённости, хоть со жгучей ненавистью в глазах. Кей не знает, что такое ревность, но чувствует её всем своим естеством. Девочка тонет в безотвеной любви и отравляется ей, смешивая искренность вместе с грехом.

Кей поняла, что она не священный ангел-хранитель, и не Господ её создал, направляя прелестному мальчику.

      — Что я… такое? — шепчет несуществующее нечто, с непониманием смотря на безоблачное ночное небо. Может быть, далёкие мудрые звёзды расскажут ей истину? Способна ли природа дать ответ на её сокровенный вопрос? Зачем появился на свет ненужный ребёнок, взятый на попечение ветром? А он держит её, словно несмышлёную дочь у груди, и боится дать ей тело, чтобы не дай Небеса, она покалечилась об осязаемый мир.       И лишь в одном Кей до сих пор уверена, как набожник во всевидящем Боге, — в её безграничной любви к человеческому ребёнку, что вселил в неё жизнь. В том, что привязана к нему чем-то крепко-крепко, надёжно и навсегда, как никто никогда не сможет быть привязан ни к нему, ни к ней. Пускай она не нужна этому миру, но он нужен ей, чтобы быть способной быть рядом.

Кей боится, что в насмешку создана Дьяволом, и живёт, как симбиот.

      Она в ненасытной нужде обнимает окрепшие плечи, аккуратно обхватывая тонкими пальцами, и неловко переводит собственными, когда Кёя резко двигается и мнимые прикосновения рассыпаются так же, как растворяются её руки в его теле. Она знает, что никогда не сможет дотронуться, но не в силах перестать пытаться хотя бы представить, хотя бы помечтать о подобной возможности. А в груди отзывается частым холодным покалыванием, и что-то железным ржавым крюком тянет вниз.       И как же манят его губы в момент уединения на школьной крыше, будто змей искушает её своими подталкивающими к греху речами:

«Ничего плохого не случится, он ведь не видит тебя. Ничего плохого не случится, он ведь принадлежит лишь тебе. Забери, забери его поцелуй. Он ведь только твой, призрачная девчушка».

      А вокруг лишь небо и всполохи любопытного братца-бриза. И невидимая Кей, с нежностью смотрящая в его спокойные, как облака над головой, глаза. Они окончательно дурманят её призрачный рассудок, заставляя поддаться соблазняющему наставляющему шёпоту и прильнуть к любимым губам собственными. У Кёи они тёплые и сухие, слегка потрескавшиеся от недостатка влаги. У Кей — бестемпературные, ненастоящие и искренне любящие. Но это их первый поцелуй, и она чувствует в груди всплески восторга, словно яркие огоньки фейерверков на летнем фестивале. Бесплотные бабочки беспорядочным ураганом, как пузырьки встряхнутой газировки, порхают внутри живота, а некоторые даже пробираются к лёгким, облепляя рёбра и заполняя всё внутри своим нереальным существом. Она впервые чувствует подобное от простого обманчивого прикосновения, пускай и только для неё этот момент сейчас особенный. Эмоции тяжёлым грузом оседают у неё на веках, прежде открытые глаза в наслаждении закрываются. Её руки проняла непривычная дрожь, и она потянулась к его ладоням, чтобы сделать вид что сжимает. Поцелуй, как запретный плод, привязывает желанием вкусить его ещё раз, как человеческий наркотик вызывает зависимость. И Кей окончательно убеждается в том, что подобные приземлённые желания не могут возникать у священного ангела-хранителя, коим она считала себя все эти годы. Она просто влюблённый призрак, обречённый на безответность и нескончаемую тоску по смертному юноше.       Но когда Кёя ступает вперёд, подставляя своё лицо лучам солнца и пропуская сквозь своё тело тело Кей, она сжимает трясущиеся ладони у груди и без сил падает на плитку. Её плечи дрожат, как при приступе эпилепсии, и тело сковывает спазмами. Почему? Она ведь бесплотна, почему тогда чувствует эту ноющую боль, вязкой жидкостью расползающуюся по груди? Почему ей хочется плакать, задохнуться в непрерывных рыданиях и подавиться собственными слезами, которых никогда не существовало? Зачем ей дали эти разрывающие изнутри чувства, а плотью и настоящим сердцем несправедливо обделили? Она скрючилась за спиной Кёи беззащитным комком, сгибая позвоночник колесом и пряча голову в коленях, молила всех богов и демонов одновременно о снисхождении до её бесполезного существа.       — Хоть кто-нибудь, отзовитесь… прошу…       — Ты в порядке? — Что-то внутри у неё дрогнуло и, будто пушечный выстрел, внутри всколыхнулась слабая надежда.       В его руках примостился выпавший из гнезда птенец, повредивший маленькое крыло, но живой. Он дёрнулся, словно испугался чего-то, и едва не выпал из ладоней недоумевающего Кёи. Юноша обернулся, поддаваясь непонятному порыву, но у него под ногами клубилась лишь собственная тень и ничего более.       Неслышимые рыдания и измученные крики, горе безнадёжно любящего призрака в тот день проникали в сердца учеников неожиданно возникшей тоской и сонливой хандрой, заставляя меланхолично смотреть в окна, на крыши, будто в поисках причины внутреннего беспокойства. Интуиция одного мальчика отзывалась печально звенящим колокольчиком в груди, словно твердила о том, что кто-то страдает. Но никому нет дела до невидимого безутешного нечто. Её ведь не существует.       — Какой прекрасный день, не так ли? — улыбается Кей, сидя на его плече и наблюдая за тем, как облака медленно тянутся к солнцу, чтобы отбросить на землю свои тени, будто крича не смотрящим на них людям: «заметьте нас!». Юноша не отвечает, но тоже смотрит в небо, наслаждаясь лёгким ветерком, приятно обдувающим лицо. Кей почти что сошла с ума, но забавно, ведь лишь подобное безумие и позволяет ей сохранить рассудок. Она наклоняется к его лицу и в очередной раз крадёт с губ несуществующий поцелуй. — Я люблю тебя, мой драгоценный Кёя.       Она возжелала бы умереть, а может даже лучше никогда не рождаться, но навеки привязана к смертному юноше, а любовь её — прочнейшие алмазные кандалы.

— Хибари-кун, что это за девочку ты нарисовал рядом с собой? — Это Кей. Она надоедливая… и любит меня.