Расказ слепого

       «Когда это началось? Я не знаю. Я тогда путешествовал. Черт, кажется, это было так давно, а ведь всего лишь не больше десятка лет назад. Или всё же больше? Ох, не знаю. Я ориентируюсь сейчас во времени так же хорошо, как отличаю реальность от сладкого сна. Я путешествовал не один. Нас всегда было двое – я и мой верный прекрасный сокол Йуст. Он всегда был рядом со мной, а ведь это хищная птица. Я всегда удивлялся этому, ведь он волен был лететь, куда ему захочется, а он, вот, всегда рядом, я всегда его вижу, хотя никогда не привязываю. Ну, если только подкармливал время от времени, и то очень редко. Знаешь, он был со мной, даже когда мы ушли из его родной степи высоко в горы, потом на болота, в пустыни. Он всегда был рядом, не улетал. Поразительная птица, как мне кажется. Наверно, тогда я мог только его назвать своим другом. Он всегда был рядом, не осуждал мой выбор бросить всё и уйти куда-то очень далеко своими ногами, без транспорта. Хах, стыдно признаться, я ведь всегда был руководителем крупнейшей компании. Той самой, в которой сейчас из рук в руки ходят миллиарды почти каждый час. У меня было все в любое время дня и ночи, а я просто убежал. Нет, я не продал компанию и не бросил её на произвол судьбы, я только назначил человека, который решал бы все дела внутри компании, заключал договора и всё прочее. Если бы всем этим руководил я один, а не мы вместе – он в здании, а я дистанционно по некоторым вопросам, - думаю, компания давно бы потерпела крах, а теперь она процветает. Ради некоторых вопросов я иногда бросал всё и ехал в офис - дела требовали моего личного присутствия. Не знаю, правда, кому я её передам после своей смерти, но не об этом. Знаешь, со временем я даже стал называть клекот моего друга-скола молитвами всем богам о нас двоих, о нашем удачном путешествии и хорошей погоде.        Так вот, я и Йуст были вместе всегда, кажется, целую вечность, пока мы не дошли до ледяного Клондайка, куда когда-то толпами стекались золотоискатели. Мой дорогой сокол не был приспособлен к такому холоду, поэтому мне часто приходилось его отогревать в одежде. Пару раз я даже порывался смастерить ему кофту, чтобы было не так холодно, но каждый раз останавливался, так и не начав. Знал ведь, что этим могу сделать ему только хуже, лишить крыльев. Вечерами мы вместе ели у костра: он кусок сырого мяса, а я то же самое, только зажаренное на огне. Я спал в самодельной палатке, где внутри всегда тлело несколько горячих углей для обогрева. Тут мне пришлось познакомить друга с веревкой – приходилось привязывать его к колышку, чтобы он не высовывался на мороз. Кажется тебе интересно, где он сейчас. Я прав, да? Нет, он не состарился, не замерз, его не съели хищники…. Точнее этого не произошло, когда он был жив.       Думаю, ты наслышан о суровых зимах на Клондайке. Эти бесконечные метели, морозы такие, что реки промерзают до самого дна, пробирающие до самых костей холодные ветра. Некоторые опытные путешественники даже говорят, что это нельзя сравнить с сибирскими зимами в России в России. Так вот, мы попали в одну из таких метелей. Кажется, это была наша первая метель, и…и… я не успел его поймать. Его унесло сильным порывом ветра, замело сверху снегом. Я долго видел, как он борется с метелью. Я бежал за ним, бежал так долго, что уже начал терять дорогу, по которой шел, начал уставать. Мои ноги начинали заплетаться, болеть, а я всё бежал дальше, без конца крича куда-то вперед «Йуст, борись! Потерпи, друг, я почти поймал!» Я охрип и посадил голос, да и вообще потерял его больше, чем на неделю. Тогда мне казалось, что все это не важно, главное поймать друга, которого уносило вперед. Наверное, в тот момент мой мозг так сильно устал от страха за товарища, что мне постоянно мерещился его голос и его силуэт впереди, меж деревьев, за снежной пеленой. Окончательно вымотавшись, я просто упал в снег и потерял сознание, а может заснул. Не знаю. Не знаю так же, как мне повезло тогда не окоченеть. Я проснулся от холода. Даже представить не мог, сколько тогда пролежал в снегу на одном месте, не шевелясь. Все тело невыносимо болело, наверное от бега, а в голове было пусто.        «Теперь я один…. Совсем один…» - только и мог повторять я. Не знаю, почему тогда не заплакал, хотя так хотелось. Смешно, да? Взрослый состоятельный молодой человек готов рыдать, просто от того, что потерял, как многие скажут, домашнего питомца, игрушку. Но он не был мне ни тем, ни другим, он действительно был моим ближайшим другом, тем самым, единственным, кого я знал настолько хорошо и кому доверял. Мне показалось, что тогда я пролежал целую вечность в том снегу. Мне стоило огромных усилий заставить себя подняться и пойти. Куда? Тогда я не знал. Просто нужно было идти куда-нибудь, чтобы хотя бы не замерзнуть. Сейчас я понимаю, что мне несказанно повезло случайно выйти к городку. Там меня согрели, накормили, доставили к врачу. Все совсем бесплатно, безвозмездно. Сейчас мне кажется удивительным такое обращение с совершенно незнакомым человеком, тогда я не обращал внимания ни на что. Тогда я будто сломался: мало ел, почти не спал, едва передвигался, если вообще решался двигаться. Врачи уже боялись, что я смертельно болен.        В тот день меня вели на анализы. Все же хотелось этим докторишкам узнать, болен я или нет. Совершенно не примечательный день: такой же серый как все прочие, с такой же едой и людьми. Я просто молча шел за врачом туда, куда он меня вел, ни о чем не спрашивал его, не говорил ничего, постоянно смотрел в окно. «Йуст, ты сейчас в своей величественной соколиной стране. Счастлив ли ты, мой друг, там? Хотел бы я увидеть её твоими глазами» - кажется, такая мысль была у меня в моей сломанной голове, когда я смотрел на небо. Такое прекрасное чистое синее небо. Именно в такую погоду особенно любил летать мой сокол. Наверно, сразу после этой мысли в окно влетел довольно тяжелый кусок льда, разбив его. Он попал мне в глаз. Нет, я не стал жестоким, как тот самый Кай из сказки, о котором все знают, лишь упал плашмя на пол и со стоном схватился за глаза. Думаете просто фингал? Нет, лед оказалась достаточно тяжелым, чтобы повредить мягкий глаз, а один из осколков стекла попал во второй. Пожалуй, это был незабываемый опыт того, что не стоит ходить слишком близко к окнам. Я не вижу сейчас совершенно ничего, даже свет. У меня совсем нет глаз, только два оставшихся после операции куска мяса, чтобы веки не ввалились во внутрь. Нет, ты не захочешь это увидеть. Я сам не хотел бы это никогда видеть что-то подобное, да и показывать не хочется никому. Я даже просил зашить себе веки, чтобы никогда не открывать глаза и не пугать людей, но мне отказали. А? Откуда лед в больнице, ты спрашиваешь? Дети резвились рядом, один чутка перестарался. Нет, их не наказали. Какой смысл наказывать за то, что не делал намеренно? Так я потерял свои глаза, почти единственный свой орган чувств, которому решался доверять.        В больнице долго после того случая был переполох: проверки, следствия, прочее. Я не видел этого, не мог видеть, и не присутствовал при этом. Я слышал. Мне рассказывал человек, который помог мне разместиться в этой больнице, или что это за место. Его, кстати, выделили люди из Клондайка, чтобы он отвез меня домой, помог разобраться с бумагами на это место, организовать встречу с моим компаньоном по работе, договориться с ним, решить некоторые нюансы. Ещё он помог мне выучить язык слепых. Ну, знаешь, этот выдавленный на бумаге текст. Шрифт Брайля, кажется. Никогда не понимал, как люди его читают, а вот теперь сам могу это делать, хотя всё ещё с трудом, поэтому больше люблю слушать – это легче и приятнее. Чаще всего приятнее, особенно, когда слышишь прекрасный голос, вот, как у тебя или у него. Этот молодой человек помог мне собрать вещи и переехать сюда, познакомил здесь со всеми. Первое время он водил меня из моей комнаты до столовой, до уборной, до стола главной сестры, на все процедуры. Также, он помог мне сделать инвалидность. Для этого были всякие медсестры и медбратья, но мне нравилось с тем юношей, я ведь его знал. Он так долго был со мной, что, кажется, я смогу узнать его голос среди сотен, если все будут кричать сразу. Хотя, да, думаю, я скорее оглохну. Этого юнца зовут Лука. Не помню его фамилию от слова совсем. Память уже ни к черту. Старею. Наверно, я могу назвать его своим хорошим приятелем, даже другом. Всё же он был первым человеком, который не осуждал меня за моё решение бросить всё, даже в некоторой степени восхищался мной, называл своим героем. Хах, довольно странный юноша, если так подумать. Как можно восхищаться тем, кто бросил всё, убежал в первобытность? Знаю, ты скажешь, что меня только за это можно назвать храбрецом…. Может быть, я действительно храбрец, не знаю. В любом случае я уже написал завещание, по которому несколько миллионов отходят этому юноше в благодарность за помощь мне. Его уже давно сняли с присмотра за мной, а он всё равно иногда приезжает сюда, в такую даль, интересуется моим состоянием, спрашивает, всё ли мне здесь нравится, общается со здешними сиделками, узнает от них о моем состоянии. Очень часто он мне звонит, так же спрашивает обо всём. Не знаю, почему он так беспокоиться о таком, как я. К тому же, он не знает о тех деньгах, которые перейдут к нему после моей смерти. Совсем не понимаю его. Ах, да, перед нашим разговором именно он мне звонил. Ещё раз прости, что заставил тебя из-за этого ждать.        Так вот, вернёмся всё же к тому, с чего начали. Реальность или же нет. Это началось после того, как я потерял глаза и меня разместили здесь, после того как уехал Лука. Мне снятся сны, будто я человек с прекрасными большими крыльями сокола вместо рук, с его острыми когтистыми лапами вместо ног, что тело моё покрыто перьями во многих местах, что у меня есть хвост. Но всё же я человек. Всё же я это я. И, самое прекрасное, у меня есть глаза, и я способен видеть далеко вперед, видеть землю, над которой пролетаю, и темную бескрайнюю пелену неба, украшенную звездами, похожими на россыпь мелких алмазов. Я всё вижу с той точностью, которая присуща лишь соколам. Первый раз, когда я увидел этот сон, я сначала даже не поверил. Тогда мне не снились сны больше месяца. Кажется, я был готов заплакать от радости прямо во сне. Довольно странно слышать сейчас подобное от взрослого мужчины, верно? Но это правда, какой бы она ни была. Хорошо, что не заплакал. Тогда ко мне подошла девушка необычайной красоты. Я не могу назвать её стройной идеальной куколкой, которых сейчас принято считать прекрасными. Я говорю про всех тех перекаченных сплошь искусственных барби. Она была не такой. У неё было достаточно недостатков во внешности: круглое лицо, будто Луна в полнолуние, длинные светлые волосы с рыжинкой (нет, не распущенные, а собранные в две тугие косы), довольно небольшой рост (а может это мне так показалось, всё же назвать меня низким очень сложно), мелкая россыпь веснушек на лице, вздернутый носик с горбинкой, огромный уродливый шрам на предплечье. Пожалуй, особенно шрам меня смутил, когда я её увидел. Тогда у меня мелькнула мысль: как такая прелестная девушка может иметь такой ужасный шрам, оставшийся, судя по всему, от чьих-то зубов? Что же она должна была пережить, чтобы получить его? И больше меня удивило то, что она не прячет его при виде незнакомого человека. Но, не смотря на всё, она казалась мне краше весны, в ту её пору, когда всё вокруг покрыто цветочными коврами и молодой зеленью.        - Ну же, Вальтер, проснись. Ты смотришь на меня так, будто впервые видишь перед собой, - сказала она, улыбаясь во все лицо. Тогда она мне показалась ещё прекраснее – её улыбка была самой чудесной из всех, что мне доводилось видеть к тому времени. Я мог бы любоваться этой улыбкой всю свою оставшуюся жизнь. В тот момент я даже не задумался о том, откуда эта незнакомая чудная особа знает моё имя.        В ответ на её слова я честно признался, что, действительно, вижу её перед собой впервые, поэтому не могу её узнать. Девушка рассмеялась, но вскоре приняла серьёзный и задумчивый вид. Она сказала: «Значит, всё же, забыл. Как досадно. Придётся тебя вновь со всем знакомить, показывать всё, заново учить. Но, думаю, это не проблема – сейчас ночь почти бесконечна, а, значит, нам хватит времени снова обучить тебя всему. Моё имя Фрейя. Я властительница этих земель, земель вольных птиц, сокрытых далеко на севере, в суровой Скандинавии, среди фьордов и гор. Рада вновь познакомиться с тобой, Вальтер Блэк», - и на её лице вновь появилась улыбка, от которой затрепетало всё моё нутро. Мне не хотелось у неё ничего спрашивать, хотелось лишь её слушать, поэтому тогда я смог произнести только:        - Взаимно рад знакомству. Тогда научите же меня всему, моя королева, я ведь умею лишь петь. – На лице непроизвольно возникла ответная улыбка. Фрейя засмеялась, сказав, что я слишком покорен. Всё же, не смотря на перья на моём теле, я не её подданный, а тот, кто сам захотел служить верой и правдой её величеству. Конечно, я совершенно этого не помнил. Когда я это сказал? Неужели при нашем первом знакомстве? Но когда оно случилось? Как я мог забыть нечто подобное? Как я мог забыть встречу с кем-то настолько волшебным, что всё моё нутро трепетало так, как этого не было никогда? Тогда я этого не понимал. Сейчас тоже, хотя она старалась мне объяснить многое.        С тех пор, засыпая, я оказывался в далекой глубине Скандинавии, куда до сих пор не смог добраться ни один человек. Меня учили летать, учили понимать язык птиц, «говорить» с ветром, читать на языке, который был незнаком мне, играть на невиданных раньше инструментах. Иногда моя королева улетала. Тогда она просила помочь надеть ей оперение. Мне не хватит всех слов каждого известного мне языка, чтобы описать, насколько сильно потрясали своим великолепием её наряды. Знаешь, я думаю, что человеку, избалованному тем, в чем сейчас принято ходить у людей, они показали бы самыми обычными крыльями и перьями, но мне они тогда и сейчас кажутся прекраснейшими нарядами во всём мире. Ни один модельер не способен создать то великолепие, которое носит Фрейя. Она говорит, что всё эти перья когда-то росли на ней (как на мне в те моменты, когда я рядом с ней), но после они осыпались. Подданные не могли бы поклоняться той, кто не является одной из них, поэтому ей пришлось собрать всё своё оперение и создать новое. Кстати, у неё были лапы кровожадного пернатого хищника. Первые дни я их не замечал особо, увидел только спустя какое-то время. Ещё мне очень хочется добавить, что каждое её перышко как будто однажды вышил неизвестный никому портной золотыми и, кажется, медными нитками, создавая причудливый узор. Но каждый раз, касаясь их, я убеждался в том, что это всё же настоящий покров птиц.        Так прошёл месяц, может больше, может меньше. Не знаю. Говорю же, я совсем перестал ориентироваться во времени. Каждую ночь я видел прекрасный север, составлял компанию своей замечательной королеве: нередко играл ей на тех причудливых инструментах, с которыми там меня познакомила Фрейя, и пел. Знаешь, я никогда не оставался без оплаты за мои песни – она платила мне небольшим шариком, повторяющим до мельчайших деталей нашу Луну. Первый раз я даже посмеялся, что она платит Луной за то, что люди привыкли оплачивать звонкими монетами и шуршащими купюрами. Тогда я впервые увидел её обиду (или это всё же было недовольство, может раздражение?): она поджала свои мягкие губы, недовольно фыркнула, что-то тихо прочирикала себе под нос, отвернулась и долго смотрела на свои лапы, перед тем как заговорить.        - Ты говоришь про деньги. Я знаю. Но ведь они безобразны своим видом. Разве ты не находишь? Ты тот, который был больше, чем в сотне стран, разве можешь сказать, что хотя бы одна монета, хотя бы одна бумажка может сравниться по красоте с Луной? Или ты хочешь принимать плату лишь тем, что дорого не твоей душе, что не вызывает восхищения и желания любоваться этим вечно? Неужели ты, Вальтер, точно такой же, как десятки, сотни, миллионы тех людей, среди которых ты живёшь? Неужели тебе важно лишь то, что материально, что создано для пользования?... – Она замолчала, хотя явно желала сказать что-то ещё. Каждое её слово отдавалось гулким эхом в моей голове, заставляя слушать, не отрываясь и не прерывая, отпечатываясь где-то в глубине мозга. От этого становилось жутко и в то же время невыносимо стыдно. Я хотел ответить, но не мог. Мне как будто зашили рот. Это отвратительное чувство.        Вот прошло несколько секунд, королева вновь смотрела на меня. Её лицо больше не выражало ничего из того недавнего, что согревало мою душу, что было словно жаркое солнце каждый день. Если говорить точнее, оно не выражало совершенно ничего. Ледяная каменная маска смотрела на меня. От этого становилось только страшнее. Я никогда не думал, что могу ощущать ужас лишь от того, что на меня смотрит та, которая была так прекрасна лишь секунду назад.        - Что ж, Вальтер Блэк, - до этого момента Фрейя ни разу не называла моего полного имени, кроме того дня, когда я узнал её. От этого становилось страшнее, – какими деньгами ты, корыстолюбивый человек, желаешь получать плату за то, что развлекаешь меня?        Если позволишь, я не буду тебе говорить, что я тогда ответил и чем закончился наш разговор. Это, как бы сказать, слишком личное для меня. Могу только добавить, что она до сих пор припоминает мне иногда этот случай и, кажется, всё ещё обижается, хотя прошло очень много времени. Кажется прошло. Ты же помнишь, как хорошо я с ним дружу? Да? Замечательно.        Так почему я стал путать сон и реальность? Потому что мне, во-первых, очень нравится в том прекрасном холодном северном мире, где я могу летать, где я свободен и вижу, во-вторых, Фрейя очень часто говорит так, будто мы действительно знакомы давно, возможно, с младенчества, просто иногда расходились по воле госпожи Судьбы. И всё в том мире такое реальное… Я, кажется, даже могу ощутить прохладу родниковой воды, услышать шелест травы, почувствовать трепет крыльев пойманной бабочки, почувствовать вкус свежего мяса, источающего металлический запах крови. Знаешь, если бы не эти сны, пусть будет так, я бы давно забыл очень многие вкусы. Тебе ведь известно, какая тут пресная еда, даже курица без вкуса, хотя вроде бы мясо, вроде бы готовится с солью, но всё же… всё же…. И… эта «реальность» давно утратила все краски, вкусы, ощущения настолько, что теперь она мне кажется сном. Да, похоже на бред душевно больного. Может ты даже скажешь, что я сошел с ума, но ты только подумай, ведь каждый слепец немного болен на голову, ведь каждый желает видеть этот мир. А ещё…. Ну да не важно. Мне кажется, ты с трудом сможешь понять эти мои размышления. Я ведь прав? Поэтому потом удали это лучше, чтоб не мучать никого.        Что я ещё забыл сказать? Ты не знаешь? Конечно, откуда тебе это знать. Наверное, только то, что уже некоторое время я не вижу своей очаровательной Фреи. Меня уже поздравляли с днем моего рождения, поэтому, думаю, наверное год прошёл, а может быть больше, а может быть меньше. Не знаю точно. Этот мир и полёты заменили однообразные картинки лесных и степных просторов, где я, уже будучи человеком, стою и наслаждаюсь этой красотой не двигаясь с места. Честно, это уже начало надоедать. Вообще жизнь становится довольно унылой, когда в ней нет какого-то разнообразия. Поэтому я в своё время ушёл путешествовать. Я рассказывал тебе уже, кем я работал до этого? Да? Ладно, тогда не буду повторять. А знаешь, что мне сказала моя королевна, когда я видел её в последний раз? Она сказала: «Скоро ты станешь полноправным жителем моего королевства. Ты сможешь вновь увидеть своего друга и, может быть, снова отправиться с ним в путешествие». Теперь я просто жду, когда смогу взлететь в небо со своим старым другом.        - Извините, время приёма окончено, прошу, покиньте палату, - в комнату вошла медсестра средних лет с приятной, даже притягательной в некоторой степени, внешностью.        Молодой человек поднялся с места. Он сидел на стуле возле постели пожилого мужчины, где тот сам разместился, перебирая все время в руках какой-то стеклянный шарик. Юноша кивнул, попрощался со всеми, выключил диктофон и уже направился к выходу, закинув на плечо сумку.        - Если вы не против, я бы хотел эту историю однажды напечатать. Позволите мне услышать от вас больше, чтобы получился хороший рассказ?        В ответ была лишь улыбка и согласие Вальтера, за которым последовало прощание.