Basement angel

      Человеческие дети никогда не вызывали у Кроули интереса, за исключением тех случаев, когда эти отпрыски могли как-то повлиять на судьбу всего мира и вообще бытия, но такие обычно и не являлись истинно человеческими. Сегодня же что-то заставило его остановить взгляд на этой маленькой девочке. Она стояла в тени навеса около продуктового магазина, периодически раскачивалась на ногах с пятки на носок и слегка поворачивала туловище из стороны в сторону. Пухленькая девочка с пшеничными кудрями прижимала к себе тонкую пластмассовую куклу, по всей видимости, Барби. Только эта Барби отличалась от тех, что стояли в красивых коробках на витринах магазинов игрушек. Те куклы были идеальными. Застывшие в модельных позах блондинки с роскошными блестящими волосами доброжелательно глядели из-под прозрачного пластика на останавливающихся детей своими небесно-голубыми глазами. Они были новыми, непорочными, словно новорождённые ангелы. Они стояли на полках в ожидании покупателей, от которых полностью зависела их дальнейшая судьба. Первый хозяин для них – Бог. Нет, та была не такой. Кукла в руках маленькой девочки лишь отдалённо напоминала их. Из её головы редкими рядами торчали короткие серые волосы с неуместными разноцветными вкраплениями. На тощих и неестественно прямых конечностях куклы можно было заметить дырки, какие остаются при застывании на поверхности нагретой пузырившейся пластмассы, а также полностью сквозные отверстия, пару тёмных участков, видимо, опалённых сигаретой, и следы от синей ручки. Пальцы на руках отсутствовали, либо слиплись в некое подобие варежек. Девочка непринуждённо повернула Барби лицевой стороной от себя, и Кроули увидел, что и глаза у куклы были вовсе не небесно-голубыми. Фабричные очи стёрлись, а вместо них на лице кто-то криво подрисовал чудовищные жёлтые глаза. Вполне вероятно, что из-за отсутствия голубой краски. Но, несмотря на все изъяны, кукла была аккуратно причёсана и одета в кружевное бежевое платьице, чулки и удивительно реалистичные миниатюрные башмачки. Её тело было изуродовано, но она по-прежнему улыбалась фирменной ангельской улыбкой, как будто сохранила в себе частицу той Барби, которой она была прежде, до всего, что случилось.       Кроули подошёл к девочке и опустился перед ней на корточки. — Привет, — тихо произнёс он, заглядывая в наивные серые глаза. — Мама не разр-решает мне говорить с незнакомцами, — девочка свела светлые брови к переносице. Она говорила гнусаво, при этом растягивая звук «р», словно недавно научилась произносить его и очень этим гордилась. — Правильно делает, — Кроули кивнул, — Я тебя не обижу. Скажи мне, откуда у тебя эта кукла? — он указал пальцем на Барби, которую девочка поспешила защитить, прижав к себе плотнее и попятившись назад. В её простодушных глазах появилось что-то смелое, решительное и даже немного угрожающее. — Мне её подар-рили… в магазине одежды, который находится вон там, — она махнула рукой куда-то в сторону, — в подвале. Сказали, что она потер-рялась, и ей нужен дом.       Что ж, она сказала правду. Примерно три недели назад эта девочка действительно посещала названный магазин, вернее сказать, детский секонд-хенд вместе со своей матерью. Он располагался в прохладном сыроватом подвальном помещении с серыми ямчатыми стенами, почти как в пещере, только ровнее. Пока мать оплачивала красные туфельки с цветочками, которые сейчас как раз и были надеты на ножки её дочери, к девочке подошла пожилая женщина и вложила в маленькую руку лысоватую старую куклу с несуразными жёлтыми глазами. «Эта кукла очень одинока, — сказала старушка, — Она давно потерялась и скучает здесь целыми днями. Я думаю, что ей нужна хозяйка, новый дом. Пожалуйста, возьми её к себе». Тогда девочка с радостью приняла куклу и пообещала о ней заботиться. Она забрала грязную, растрёпанную, дырявую игрушку из холодного подвала к себе домой, умыла её, причесала и нарядила в свою лучшую кукольную одежду. И ранее выброшенная, пыльная, изуродованная Барби начала другую жизнь и получила новое имя. Девочка бережно ухаживала за ней, всюду носила с собой и временами даже ласково разговаривала со своей новой игрушкой. А та безмолвно отвечала ей, что тоже любит её, своего спасителя, хранителя, высвободившего её из преисподней и поместившего в свой крохотный луч райского солнца. Девочка ещё не познала горестей жизни. Она была чиста, невинна и не представляла, через что её кукле пришлось пройти. И кукла не рассказала бы ей этого, даже если бы могла говорить. — Понятно, — Кроули поднялся, с озабоченным видом озираясь по сторонам. Внутри у него что-то дрогнуло, — Ладно, прощай. И, да, не говори с незнакомцами. — До свидания, — как-то сердито бросила девочка, в последний раз взглянула на него своими безобидными, но одновременно строгими глазами и неуклюже забралась на бордюр.       Демон, к слову, собирался зайти в один отлично знакомый букинистический магазин за своим старым и единственным ангельским другом Азирафаэлем, чтобы пригласить того на совместный обед, и припарковал свой автомобиль неподалёку, но на достаточном расстоянии для того, чтобы туда ещё пришлось добираться пешком, так как свободных мест для стоянки рядом с книжным не имелось. Нет нужды утаивать тот очевидный факт, что он был чуточку пьян. С самого утра Кроули глотнул немного виски и предпочёл остаться в состоянии, в котором его чувства были несколько обострены или, вернее сказать, обнажены, словно провода без изоляции. Это обстоятельство ему нравилось, потому что приевшийся мир становился ярче, но были в нём, конечно, и свои минусы, связанные с тем, что опьянённому Энтони любые незначительные вещи могли показаться важными. Например, эта девочка. Казалось бы, что в ребёнке с куклой может быть такого особенного? Так нет. И она сама, и её кукла натолкнули Кроули на размышления и словно заставили подняться на поверхность из недр его, скажем, души что-то тёмное и давно затонувшее.       Он подошёл к ближайшей витрине, снял тёмные очки и вгляделся в собственное отражение. Он обыкновенно увидел стоящие торчком рыжие волосы, высокие скулы, острый нос, напряжённые тонкие губы и показавшийся кончик раздвоенного языка между ними, светлую, но грубоватую и словно присыпанную незаметным слоем дорожной пыли, а то и сажи кожу и большие жёлтые глаза с узким змеиным зрачком. Глаза, чёрт возьми, прямо как у той куклы. Переливающиеся, как янтарь, помещённый на солнце, но безжизненные и такие чужие на этом лице. Может быть, кому-то, например, Азирафаэлю, его глаза кажутся привычными и органично вписывающимися в демонический образ. Должно быть, многим. Но не ему. Они просто не видели настоящих глаз, скрытых за этой зудящей кислотной оболочкой, которая никак не желала слезать, как бы тщетно Кроули ни пытался отковырять её более шести тысяч лет назад. Всем известно, что он постоянно носил солнцезащитные очки и практически никогда их не снимал. Но делал это не столько для образа или даже для того, чтобы скрыть цвет своих глаз от окружающих, сколько затем, чтобы никто не видел, во что он превратился. Яркое напоминание о Падении пристроилось прямо на том месте, которое невозможно проигнорировать при взгляде на человека. На которое даже он сам не мог не обратить внимания каждый раз, когда видел своё отражение. Словно на великолепной картине поверх слоёв масляной краски какой-то хулиган вывел баллончиком большие жёлтые буквы. И надпись гласила: Смотри в свои глаза и помни, кто ты. Помни того, кого ты в себе убил.       Кроули отшатнулся от витрины с отчаянным стоном. И в этот момент меньше всего его заботило то, что подумали о нём прохожие и люди, находящиеся по другую сторону стекла. И действительно, какое дело может быть вечному древнему существу до каких-то изумлённых смертных, которых он, скорее всего, даже не увидит в своей жизни, да и в любом случае переживёт их. Демон надел очки и неуверенной шаткой походкой направился к своей цели – книжному.       Его часто спрашивали, каково это – падать. Это случилось с ним ужасно давно, ещё до Создания мира, но никогда ничто не давало ему забыть. И никто не давал. Тот же Азирафаэль постоянно напоминал Кроули о том, что он когда-то был ангелом. Как будто он сам этого не помнил. Они с Азирафаэлем были знакомы с самого Сотворения. Но почти никогда не говорили о Падении. Это было чем-то из разряда того, что нельзя обсуждать. Таким образом, знания Азирафаэля ограничивались лишь тем, что Кроули когда-то пал, или, как он сам говорил, скорее, скатился по наклонной, тихонько спустился. Но подробности остались покрыты тайной. Однако также Азирафаэль, без сомнения, знал, что данная тема причиняет Кроули боль. И какую боль, если он не может набраться сил, чтобы рассказать, чтобы даже коснуться этой темы. Ангел спросил лишь один раз, осторожно, намёком: а было ли больно? На что Кроули промолчал. Но тогда ему хотелось закричать громко, чтобы слышал весь мир, чтобы услышали даже небеса: Да, это было больно! Он промолчал, как бессловесная кукла.       Потому что от крика не стало бы легче. Потому что криком нельзя выразить, насколько было больно… Когда он летел камнем вниз, низвергнутый мощнейшей силой, не в состоянии пошевелить оцепеневшими крыльями, чтобы поймать ветер и хоть как-то себя уберечь. Нет, ничто не могло его спасти. Он падал через страшнейшие циклоны, каких на Земле никогда и не видывали, зловещие воронки, вихри и тёмные грозовые тучи, сверкающие нитями и похожие на чудовищные гигантские горы, чувствуя, как шипящие молнии, кажется, вобравшие всю ярость небес, пронзают насквозь и повреждают все внутренности, если таковые вообще у него присутствовали. Однако в тот миг он их живо ощущал. Чувствовал, как они рушатся и превращаются в пепел. Жуткие раскаты грома, создаваемые теми же клубящимися исполинами, оглушали его и терзали чуткие уши. А ведь совсем недавно он сидел в благоговейной тишине и теребил струны арфы, создавая чудесную музыку. Многие твердят, что ангелы на самом деле не играют на арфах, однако он был исключением и не опровергал этот стереотип. Чудовищный рокот словно насмехался над райским музыкантом, изничтожая его своим дребезжащим противным басом. Он мчался вниз сквозь густой чёрный дым, едко и нестерпимо смердящий. Кажется, именно это облако и запылило, обуглило нежные перья когда-то белых крыльев, превратило их в чёрное подобие вороньих, растрепало. А когда он выпал из этого ненастного водоворота, то мельком, сквозь утекающую вверх пелену слёз, увидел нижнюю границу облаков и располосованную серую дымку под ними. Небо плакало.       Затем были далёкие созвездия, астероиды, кометы… Одна пронеслась так близко, что едва не опалила свободно падающее в безвоздушном пространстве бесчувственное тело, из глаз которого в невесомость выползали трепещущие пузыри. Уже не святое тело, но ещё не принадлежащее злу. Печальное бесприютное создание. А потом он рухнул куда-то вниз, в темноту.       Искалеченный, он пробудился в облезлом каменном подземелье, по которому тянуло то жаром доменных печей, то могильным холодом, малярийной сыростью и трупным смрадом. В ушах стоял гнетущий пронзительный звон. На шатающихся ногах, словно раненая птица с измятыми крыльями, он поднялся в этом мрачном коридоре с низким потолком, с которого стекала вязкая ядовитая жидкость. Он весь был в какой-то густой неприятной субстанции, противоположной райскому мёду. Поднялся и снова упал на склизкий ледяной камень. Его назвали Кровлей и нарекли Змеем-искусителем. Даровали ползучесть и длинный раздвоенный язык, как бы в наказание за былую излишнюю говорливость и любопытство. Чем он провинился? Лишь тем, что задавал слишком много вопросов, слишком интересовался происходящим и желал выведать как можно больше, в отличие от тех, кто безмолвно, механически исполнял любые приказы. Он хотел знать то, что было для него под запретом. И за это навеки сам вынужден соблазнять сынов человеческих.       Конечно, будучи насильственно изгнанным из родной обители, Кроули перенёс огромное горе потери. И вытерпел сильнейшую боль. Его крылья почернели и огрубели, гладкая нежная кожа высохла, почерствела и покрылась пеплом. Падение оставило на нём свои печати: извилистую чёрную татуировку на виске, тонкий раздвоенный язык, поначалу непослушный и высовывающийся в самые неподходящие моменты, и самое главное – эти страшные жёлтые глаза с узким змеиным зрачком, которые он тотчас возненавидел, увидев своё отражение в первый раз. В райском чистейшем озере он привык созерцать серовато-зелёные, почти нефритовые, живые глаза. Впрочем, в их центре, у самого зрачка, и тогда зарождалось нечто желтоватое, словно островок пустыни посреди сочных тропических лесов. Но эти полностью золотистые шары – они были для него что пустые глазницы.       Кроули довольно быстро адаптировался к новым условиям. Он издревле знал, что под лежачий камень вода не бежит. Вечная хандра и депрессия никогда не доводили ни до чего хорошего. Тем более, стремительный ход адской жизни не предусматривал никакой трепетной возни. Он приспособился к этому подземелью, как отвергнутые бедные подростки привыкают к жестокой уличной жизни в бандитских районах мегаполисов. Они совсем не похожи на тепличных семейных юношей и девушек, на сытых и здоровых детей, живущих под крышей, поглощающих хлопья на завтрак и играющих в дорогую приставку. Они бродят стаями по неоновым улицам, ютятся в подворотнях и тесных подвалах, лежат на засаленных матрасах и, бывает, беспрерывно курят, пьют, что найдут, вкалывают в себя то, что отхватят. Их пугают сирены и мигалки полицейских машин, блуждающие фонари ночных патрулей. На этих детей жизнь уже в юном возрасте накладывает отпечатки в виде худобы, гнилых зубов, последствий гепатита, СПИДа и сифилиса. Они выживают, как могут, питаются тем, что урвут; жизнь для них – дьявольский аттракцион, составленный целиком из неожиданных и повседневных препятствий, потерь и невзгод. Как они трутся по своим подвалам, так и Кроули разгуливал по гнилому смердящему Аду, знакомился с прочими изгнанными, рядовыми и владыками, выполнял поручения и довольно скоро заработал себе неплохую репутацию и стал всеобщим любимчиком. Однако ничто, никакие тамошние успех или слава не могли принести ему удовлетворения. Он знал, что всё это так же фальшиво, как радостная улыбка честного участника, стоящего рядом с богатеньким победителем и понимающего, что всё проплачено. Даже в компании демонов, ставших ему кем-то вроде товарищей, ему было невыносимо. Вглядываясь в их глаза, он видел смутную печаль и глубинную тоску, как бы они ни гордились своими свершениями, ни веселились и ни язвили. Он ненавидел это место. Ужасно ненавидел и всегда скучал по беззаботным минутам жизни на небесах. И до сих пор, в полном одиночестве оказываясь ночью на безлюдных улицах, наедине с городом, он вздрагивает от блуждающего холодного света фар неожиданно проезжающих машин и с отвращением поглядывает на изобилующие крысами подвалы.       Глубоко-глубоко внутри себя Кроули всегда лелеял одинокий райский островок с восседающим на нём длинноволосым милым ангелом с чудесными, трепещущими от лёгкого бриза, нежными, белоснежными крыльями, страстно блестящими нефритовыми глазами и ласковой светлой улыбкой на гладком лице, ещё не познавшим разрушительного полёта. Этот ангел проникался беззаветной любовью к любому живому существу, к любой букашке и сильной твари. Он сочинял песни обо всём, что затрагивало струны его души, и переносил навеянную мелодию на материальные струны любимого музыкального инструмента, которым владел в совершенстве. Он был влюблён в ветер и воду, пламя и пышные цветы. Он воспевал оды солнцу, улавливал ноты виноградной лозы. А порою его мастерство доходило до того, что на свет появлялись безумнейшие, но великолепные произведения, в которых слышалась отнюдь не одна арфа. Его глаза всегда пылали восхищением любыми существующими созданиями и явлениями. А Падение… Падение вырвало у него сердце, образовало в груди сквозную дыру с рваными гниющими краями и лишило способности любить. Теперь любой музыкальный инструмент вываливался из его дрожащих пальцев, потому что он больше не мог создать ничего стоящего, имея внутри пустоту вместо рвущихся наружу обильных чувств. И мир для него помутнел, покрылся серым туманом, который впоследствии не смог бы рассеять ни один ярчайший концерт любимой земной группы. Всё это было так больно.       Кроули мечтал нырнуть в чашу со святой водой, прежде столь приятной, но ныне представляющей смертельную опасность, и навсегда исчезнуть, самоуничтожиться. Но кто же знал, что однажды, после исполнения весьма значимой пакости в Эдемском саду, он встретит маленькое спасение. Согревающий луч райского света, не сказать, что совсем узкий, потому что Азирафаэль, Хранитель Восточных врат, был полноватым и притом очень мягким. Этот ангел не смотрел на змия свысока, как большинство из них взирают на демонов. В его взгляде не просматривалось отвращение. Он был доброжелателен по отношению к Кроули и отнёсся к нему как к равному. Демон сразу почувствовал в нём расположение, и у них даже завязался неловкий разговор о добре и зле, а затем и о пропаже пламенного меча, который Кроули видел у Азирафаэля раньше, когда издалека наблюдал за ним. Позади них тогда простиралась большая зелёная долина, а ещё дальше виднелись светлые горные хребты. С востока надвигались тучи, не предвещавшие ничего хорошего. Однако мрачные предчувствия не совсем оправдались. Вернее, для лесных тварей и первых людей они сбылись, но для двоих, стоящих на высочайшей стене сада – нет. Когда упало достаточно капель, чтобы понять, что начинается первый в этом мире дождь, ангел накрыл Кроули своим лёгким, но сильным, уютным крылом, чтобы защитить, как любое уязвимое создание, невзирая на его демоническую сущность. И в тот миг змий почувствовал доверие, окутавшее его впервые за столькие годы, проведённые в Аду. А также какое-то облегчение и давно забытое спокойствие.       Так получилось, что далее, после Сотворения мира, они часто пересекались. Даже слишком часто. Поначалу случайно, а потом и по собственной воле. В зависимости от обстоятельств. С самого начала они заключили Соглашение о невмешательстве в дела противоположной стороны. Никто, за исключением случайных людей, для которых это не имело ни малейшего значения, не знал об их встречах. По крайней мере, они так полагали. Постепенно они начали сближаться и превратились для друг друга в кого-то вроде друзей, пусть один из них, а именно ангел, и часто отрицал это, что порой сильно ранило Энтони. Но всё же демон знал, что так же необходим Азирафаэлю, как и он ему. Со временем Азирафаэль стал для Кроули настоящим домом, пристанищем, в которое он всегда мог вернуться и задержаться надолго, не боясь быть отвергнутым. Он был наивным, нерешительным и слишком добрым даже для ангела. Но он же являлся для Кроули спасителем и покровителем, высвободившим его из гигантского мрачного подвала и поделившимся с ним небольшим кусочком личного Рая. Бог выбросил Кроули как испорченную неугодную игрушку. Азирафаэль же подобрал его и забрал себе, несмотря на потрёпанный вид и запах раскалённого угля, не обращая внимания на змеиные жёлтые глаза, принял его таким, какой он есть. Не того нежного ангела, каким он был до Падения, но того, кем он стал теперь. Заштампованного, бракованного и просто Кроули.       Кажется, та зияющая дыра в груди у Кроули постепенно начала чем-то заполняться, чем-то неосязаемым, чуждым ему, но одновременно до конвульсий знакомым. Он часто прислушивался к тяжёлому биению своего физического сердца под рёберной клеткой выданного ему человеческого тела. Со временем он научился различать сигналы, которое оно посылает своими мерными или бешеными сокращениями. Рядом с Азирафаэлем его удары учащались. С ангелом было легко и спокойно, но одновременно с этим подкрадывалась тихая печаль. И сердце усиленно качало огненную кровь.       Кроули положил ладонь на грудь и ощутил в ней гулкое биение горячего органа размером с кулак. Он прошёл мимо другой витрины, под которой в узких ящиках цвела чуть подпорченная выхлопными глазами камелия, пересёк дорогу и приблизился к двери, помещающейся между двух белых колонн, двери того самого букинистического магазина, в котором совершить покупку порой бывает очень трудно из-за того, что владелец использует это место больше для коллекционирования. Однако некоторые новые поступления, а в особенности те, что появились после прерванного Армагеддона, продавались им весьма охотно. Более того, избавиться от этой новизны, кажется, не представлялось возможным, потому что распроданные «ерундовые» книжки почти мгновенно возобновлялись на полках. Кроули сполна ознакомился с этой проблемой, когда помогал рассерженному Азирафаэлю придумать, как заткнуть бесконечный источник, из которого эти книги появлялись. Они не нашли ничего лучше, чем отправиться к Адаму Янгу, но не были уверены, что это его рук дело, и потому, убедившись в том, что книги у покупателей не исчезают, решили оставить всё как есть. В конце концов, стоящие у входа несерьёзные печатные издания отвлекали многих клиентов от более ценных экземпляров.       Кроули открыл одну из тёмно-бордовых дверных створок и вошёл внутрь. Звон колокольчика незамедлительно оповестил хозяина о посетителе. Сладко зевающий Азирафаэль с газетой в руках выплыл из-за слегка запылившегося стеллажа и как-то по-матерински улыбнулся, увидев Кроули. Наивные серые глаза, глядевшие в приглушённом жёлтом свете ламп с такой беззаветной нежностью, были очень похожи... на глаза той девочки. И Энтони осознал, почему она оказала на него такое необычное влияние. Она в целом напоминала этого ангела, но почему-то Кроули понял это не сразу. Или, скорее, понял, но не утвердил для себя. А сейчас осознание пришло, и демон мысленно воскликнул: «Вот оно!» — Здравствуй, — Азирафаэль сдержанно поприветствовал вечного гостя, – Только посмотри, что пишут в газете. — Запатентовала открытие несуществующей болезни… предоставила в доказательство загримированного ипохондрика? — отрешённо прочитал Кроули, наклонившись к печатным столбцам на сероватой бумаге. — Да. Если не ошибаюсь, это уже седьмой случай за последние десять лет, — весело говорил ангел, — Если людям не хватает проблем, они придумывают их сами. И к тому же зарабатывают на этом. Взгляни, как умело он изображает симптомы. — Некоторые из них и впрямь чертовски изобретательны, — демон кивнул, глядя на чёрно-белую фотографию под статейкой, на которой худой парень, возведя рыбьи глаза к небу, валялся на земле в лоскутьях отслоившейся «кожи». — Ангел, я вообще-то зашёл, чтобы пригласить… вернее, соблазнить тебя обедом, — развязно перевёл тему Энтони, — Сходим, куда ты хочешь. Может, есть новое место на примете? — О, ради тебя я, как всегда, с радостью поддамся искушению, — бодро заявил Азирафаэль и засмеялся, складывая газету ухоженными пальцами, — Дай подумать… Я слышал, что как раз неподалёку от Ритц, в удивительной близости от Королевской академии художеств, открылся новый ресторанчик. Говорят, атмосфера в высочайшей степени уютная, интерьер в каком-то современном стиле. Гранж или лофт… Что-то в этом роде. Ты же знаешь, я не особенно компетентен в новых модных движениях. — По тебе заметно, — язвительно вставил Кроули и окинул взглядом старинное светлое пальто, тёмно-бежевый жилет и клетчатую бабочку Азирафаэля. Всё это примчалось прямиком из двадцатых годов прошлого века.       Ангел сделал вид, что не обратил внимания на колкость с его стороны и продолжил: — Ну, там есть чёрно-белые фотографии, минималистичные картины на стенах, старинные вещички вроде облезлых птичьих клеток и швейных машинок, растения в горшках, свисающие с потолка. И, кажется, прямо на стене помещён настоящий велосипед. Представляешь? Ха-х. Сегодня мне почему-то хочется побывать в подобном месте. Да, пожалуй, можно отправиться туда. — Значит, решили, — задумчивым надтреснутым голосом подытожил Энтони и кашлянул.       Но Азирафаэль заметил изменение в голосе демона и подозрительно взглянул на него. Кроули некрепко стоял на ногах и немного покачивался. Его лицо почти не выражало эмоций, за исключением какой-то отрешённости и даже грусти. Вот только точно понять было нельзя, потому что глаза скрывались за чёрными стёклами очков. — Ты случайно не заболел? — нахмурившись, спросил ангел. — Мы не можем заболеть. Забыл? — раздражённо бросил Кроули. — Помню. Но тогда что с тобой? Ты выпил? Без меня? — Да, немного. — Кроули…       Азирафаэль взял солнцезащитные очки за дужки и аккуратно, слегка задев горячую кожу кончиками пальцев, снял их с острого носа Энтони. Тот не сопротивлялся. Ангелу показались чересчур знакомые жёлтые глаза, немного покрасневшие по краям, будто воспалённые или готовые вот-вот наполниться прозрачными порождениями печали. Они смотрели мрачно, тоскливо. — О, мой дорогой мальчик, — растерянно воскликнул Азирафаэль и жалостно заглянул в лицо Кроули. — Не надо так на меня ссмотреть, — зашипел демон и попытался отвернуться, но ангел, нежным движением вернул его голову в прежнее положение и снова упёрся этим скорбным взглядом в его глаза. — Что случилось? — Ничего особенного. Вспомнил кое-что, — он шепнул яростно, но надломленно. — Если тебе станет легче, — тоном отъявленного психотерапевта предложил Азирафаэль, — можешь рассказать мне.       Демон молча сжал мягкое, будто облако, тело в объятиях и попытался обвить его, подобно змее. Ангел вздрогнул и почувствовал, как по его телу разливается жар, потому что Кроули был горячим, словно под его кожей действительно протекала лава, а не кровь. Он опустил ладони на крепкую спину Энтони и погладил, утешая. В нос Кроули закрались горьковатый запах ветхих книг, намертво впитавшийся в ангельскую кожу, нотки кофе, какого-то аппетитного десерта и сладковатый аромат дорогих духов, заставляющий перенестись под ветви пышного оливкового дерева, укрывавшего их от палящего итальянского солнца в далёком тысяча пятьсот четырнадцатом году. — Мы так редко позволяли себе подобное физическое проявление чувств, — заговорил Азирафаэль над острым плечом Кроули, — Я не против. Это чтобы ты знал. — Даже если бы ты был против, я всё равно ссделал бы это, — прошипел Кроули над самым ангельским ухом, обдав его своим тёплым, как воздух в термах, дыханием, от чего тот прижался к нему сильнее. Мягкие кудрявые волосы защекотали худую шею. — Кроули, скажи мне, что тебя беспокоит?       Тяжело дыша, вслушиваясь в бешеное биение собственного сердца и ощущая размеренную пульсацию в ангельском теле, демон погрузился в мысли. Он очень хотел рассказать Азирафаэлю о Падении, поделится с ним тем, что произошло настолько давно, что любой другой на его месте уже начал бы сомневаться в том факте, что всё пережитое было не более, чем кадрами из кошмарного фантастического фильма. Но Кроули помнил всё более чем явно. Хотя бы потому, что яркие сны, без которых не могла пройти и неделя и которые нельзя было отключить одним щелчком пальцев, заставляли мысленно вернуться в страшное буйство стихии, а то и ещё дальше – к подножью высоких колонн из светлого мрамора с золотистыми капителями, что возвышалась над колоссальными слоями облаков. Да, как ни странно, сны могли вернуть Энтони в то время, когда его тело было настолько лёгким, что он мог без опаски воссесть на мягкое-мягкое, мягче, чем земная вата, облако, когда он ещё мог создавать музыку и когда его глаза ещё были серовато-зелёными. Именно поэтому Кроули после особенно трудных дней, после сильных неудач или серьёзных ссор с Азирафаэлем залегал в весьма продолжительные спячки. А потом возвращался к болезненно суровой реальности и понимал, что это – лишь сказки и мечты, воспоминания о давно прошедшем. Но страшнее и ярче всего были кошмары. Сны о Падении. Видения выбиваемых из крыльев перьев, улетающих вверх солёных ручьёв и неумолимый звон и боль в ушах. Их он ненавидел. Они сдавливали его горло, заставляли молчать. И он молчал, как безголосая кукла в руках той маленькой девочки.       Но сейчас Кроули подумал, что между ним и той страшной куклой есть одно важное отличие – она безмолвна, он же может говорить. Он действительно может рассказать Азирафаэлю о том древнем губительном полёте и избавить себя хотя бы от микроскопической частицы всей боли. Да, пожалуй, он может это сделать, и ему ничего не будет, если он выговорится. Если только слёзы побегут по впалым щекам. Но сохранение достоинства в такой ситуации перед лучшим другом – это уже дело десятое. Энтони открыл рот, и из него вырвался сдавленный хрип. Но он овладел собой и произнёс: — Ладно, я расскажу тебе, ангел. Я расскажу тебе о своём Падении.       Они отстранились друг от друга. Про поход в ресторан было уже успешно забыто. Азирафаэль серьёзно и понимающе взглянул на Кроули и кивнул. — Наконец-то ты решился. Нужно было давно поведать мне эту историю. Я понимаю, понимаю, что сложно. Но – пойдём-ка в заднюю комнату – я буду внимательно слушать, — ангел перевернул табличку на двери стороной с надписью «Закрыто» и поспешил в самое спокойное помещение букинистического магазина. За ним туда отправился и Кроули.

Расскажи мне о своей катастрофе. Я приду среди ночи, если так будет нужно. Не знаю, найду ли подходящие строки, Но обещаю, что буду внимательно слушать.

— Всё началось с того, что я задал последний вопрос... — начал своё ранящее копьями повествование демон, сидящий на спинке небольшого диванчика.       Он знал, что ему никогда не суждено вернуться в божественную игровую комнату, где резвились те невинные светлые создания, которых он напоминал лишь отдалённо, одним только наличием крыльев. Однако он подумал о том, что ему неплохо живётся и в маленькой скромной комнате этого педантичного ангела, который был не более чем ребёнком по сравнению с его предыдущим «хозяином», но который был полностью сконцентрирован лишь на нём, Кроули, потому что у Азирафаэля тоже никого не осталось в этом прекрасном и яростном мире, терпеливо ожидающем своей неотвратимой судьбы. Этот ангел с успехом мог стать для него тем самым хирургом, что сотрёт все эти шрамы и извлечёт из груди засевшие пули.