Не пара?..

Тонкс впервые увидела Люпина на Гриммаулд Плейс 12. После того, как они раскланялись, он солнечно ей улыбнулся и поцеловал руку. Поцеловал руку! Нет, правда, вы только вслушайтесь в эту фразу. Разве можно целовать руку человеку, который только что самозабвенно и целенаправленно разгромил прихожую твоего давнего друга, а по прибытии в столовую продолжил разрушительную деятельность и там? Да никому другому никогда и в голову не приходило считать ее обычной девушкой, такой же, как все остальные, нуждающейся во внимании, заботе и участии. Не говоря уже о чем-то большем. А вот Люпину пришло. Тонкс не обманывала себя: по сути, поведение Ремуса указывало лишь на проявленную вежливость и… поддержку что ли. Просто, видимо, слишком уж сконфуженной и жалкой она выглядела, после того, как планомерно разломала чуть ли не в щепки старинную подставку для обуви, весьма звучно не вписалась в дверной проем и со всего маху налетела на тяжелый дубовый стол, попутно умудрившись сверзить с него кувшин со свежевыжатым тыквенным соком. Горячечный румянец, мгновенно заливший ее щеки в момент извлечения себя из-под стола, мог поспорить в своей абсолютной алости с гриффиндорским галстуком. Она честно и безапелляционно думала, что сгорит от стыда, едва представ под насмешливо – презрительными взглядами кухонных завсегдатаев. Вот только помимо изможденного человека с грустными золотисто-карими глазами, в помещении никого не оказалось. А он смотрел вовсе не насмешливо и отнюдь не презрительно. На лице Ремуса Люпина – буквально через пару минут после своего фееричного падения Тонкс узнала его имя – было написано нешуточное удивление и осторожное участие. Такое, будто он привык получать за проявленную заботу лишь пинки и плевки. Он мгновенно подорвался с места и бросился к девушке, помогая ей подняться. Чутко и внимательно поинтересовался, как она себя чувствует, не кружится ли у нее голова, и нет ли растяжений или переломов. Усадил за стол, налил чашку растворимого кофе, сдобренного щедрой порцией коньяка. А потом было знакомство… И памятное целование руки… И долгий разговор за нетронутой порцией остывающего бодрящего напитка… И первая в жизни Тонкс, слепая, безрассудная влюбленность. Нет, она не тешила себя надеждой на то, что Люпин тоже испытывает к ней какие-то иные чувства помимо дружеских. Но искренне считала, что и на дружбе тоже вполне возможно построить отношения, при наличии горячего желания хотя бы одной из сторон. Особенно ярко эта уверенность пульсировала в ее подсознании в тот момент, когда она, через пару дней после незабвенного знакомства, ночью аппарировала на Гриммо, с совершенно прозрачными и открытыми намерениями. Ночью! Вот оно – ключевое слово. Вы вообще в курсе, что ночью большинство людей спит? А что делают спящие люди, когда просыпаются от звуков заполошной возни и жуткого грохота, доносящихся с нижнего этажа их дома? Правильно – несутся вниз с палочкой наизготовку. Именно так и поступил хозяин дома на Гриммо 12, а по совместительству дядя Тонкс – Сириус Блэк. С карательным инструментом в одной руке и кочергой – Мерлин, и нашел же где в три часа ночи-то – в другой. С широко раскрытыми заспанными глазами и всклокоченными – а ля кто-то из Поттеров – темными с проседью волосами. С совершенно зверским выражением на некогда отличавшемся безупречной красотой, а ныне с печатью усталости и времени, лице. Он слетел с лестницы и замер истуканом на нижней ступеньке, в ужасе воззрившись на корчащееся в изломанных позах тело, цепляющее скрюченными пальцами пыльный ковер блэковского особняка. Вы же наверняка догадались, что человеком на полу была Тонкс? Ведомая глупым безрассудством, она под покровом ночи решила посетить Ремуса, дабы немного подобесчестить мужчину, а поутру, как порядочная женщина, сделать предложение руки и сердца. Почему она оказалась на полу в прихожей? Если бы вы хоть немного подумали, то сразу бы поняли, что она не могла аппарировать прямо в спальню к Люпину, ведь попросту не знала расположения этой самой комнаты. Самым приемлемым ориентиром для ночной аппарации была именно прихожая, в которую Тонкс всегда перемещалась ранее. А в прихожей был Ковер. Ковер - предатель! Он с самой первой встречи за что-то невзлюбил Тонкс, и она отвечала ему полной взаимностью. Не было ни единого раза, когда бы по приходу Тонкс не пнула Ковер в знак приветствия, а он в отместку не подставил ей подлую подножку. Они с Ковром были совершенно уверены в том, что каждая встреча будет именно такой (пинок-подножка), но Ковер все равно упрямо подставлялся, а Тонкс упрямо спотыкалась и «летела» лицом вниз. Так вышло и в тот раз. Как бы ни хотелось Тонкс тихо и незаметно проскользнуть в дом и проверить спальни на предмет наличия в них нужного человека, ритуал приветствия был сложившимся и единственно верным, опустить его было совершенно невозможно. Ковер встретил ее как старую добрую знакомую – пыльным чихом точнехонько в лицо и, оставляющим саднящие следы на ладонях, ворсом. Тонкс завозилась, пытаясь приподняться и собраться. Тело упрямо игнорировало команды мозга и собираться решительно не желало. В тот самый момент, когда девушке удалось слегка оторваться от пола, опираясь на подрагивающие ладони, откуда-то сверху раздался сначала изумленный выдох, а затем и сдавленный смешок. Маггловские психологи порой говорят, что в моменты опасности или испуга организм мобилизует все свои возможности, толкая человека на поистине удивительные поступки… Так и есть. Еще пару секунд назад подгибающиеся от одной мысли о вертикальном положении ноги, тут же подбросили Тонкс ввысь. Она вскинула взгляд вверх и поняла, что пропала. Сириус Блэк, а это именно он взирал на нее с глумливым изумлением с нижней ступени лестницы, никогда не выпускал из своей хватки избранный однажды объект для насмешек. Это Тонкс поняла сразу по вступлению в ряды орденцев, глядя на неугасающие перепалки между кузеном и Северусом Снейпом. Она со спокойной обреченностью подумала о том, что уже завтра о ночном происшествии будет знать каждый из членов Ордена Феникса, сподобившийся посетить особняк на Гриммо 12. В синих глазах Блэка невозможно ярко сверкало детское озорство и нешуточное воодушевление, когда он шел навстречу Тонкс через прихожую. — Доброй ночи, достопочтимая кузина, безумно рад вашему неожиданно-приятному визиту, но склонен спросить, чем обязан? — прозвучало совершенно непривычно для слуха Тонкс, и было настолько нетипично для обычно слегка косноязычного Сириуса, что девушка волей-неволей подумала, не сочинил ли тот заочно эту фразу, дабы при случае ввернуть в разговор. Ответить было нечего, да Сириус явно и не ждал ответа. Дракклов провокатор! Тонкс упрямо вздернула подбородок и расправила плечи, в попытке восстановить не так давно рассыпанную по полу уверенность. Сириус, в ответ на ее демонстративные действия, насмешливо приподнял бровь и, наконец, спрятал палочку в карман потрепанного халата, а кочергу аккуратно прислонил к стене. Затем устало потер лоб, отбрасывая с него темную прядь, и, тщательно подбирая слова, проговорил: — Знаешь, Дора... По сути мне все равно, что у вас там происходит с Ремусом, я не нянька ни тебе, ни ему. И советы давать я не собираюсь, Мерлин, ну какой из меня советчик! И говорить о разнице в возрасте. Его комната на втором этаже. Первая дверь слева. Только не набрасывайся на него сразу. Он может… — Сириус запнулся на пару секунд, но тут же, видимо приняв какое решение, уверенно продолжил, — Да ладно, ерунда это все. Иди. Сказать, что Тонкс ожидала несколько иного ответа, значит знатно приуменьшить. От ощущения распирающего душу облегчения и слепящей благодарности, она даже ненавистную «Дору» пропустила мимо ушей. Вместо этого, она кинулась Сириусу на шею, и чмокнула кузена в колючую, явно не один день небритую щеку. Тот усмехнулся и сжал ее в мимолетном объятии, а затем подтолкнул в направлении лестницы и ободряюще улыбнулся. Тонкс взлетела вверх как на крыльях. Хотя почему это «как»? Возможно, тварям поселившимся сейчас в ее животе было и далеко до бабочек, но крылья они определенно имели. Иначе, чем бы это таким легким и невесомым они с такой силой бухали изнутри по грудной клетке? Дверь оказалась незапертой. Девушка осторожно провернула ручку и шагнула в спасительную темноту. Та мгновенно скрыла пылающие щеки, глаза с бешено расширенными зрачками и подарила ложное чувство уверенности в правильности собственных действий. Наощупь Тонкс принялась продвигаться в ту сторону, где по ее мнению должна была быть расположена кровать. Со спящим на ней Люпином, разумеется. С «кроватью» она не ошиблась, равно как и с «Люпином»… А вот со «спящим» явно крупно просчиталась! Она познала всю сокрушительную мощь своего заблуждения лишь в тот момент, когда в основание шеи уперлось что-то острое. Рассудок мгновенно подсказал, что это палочка, причем палочка Ремуса Люпина. А потом еще и с ехидцей добавил, что это отнюдь не та «палочка», с которой она так горела желанием познакомиться. Хрипловатый ото сна голос, прошептал почти беззвучное «Люмос» и Тонкс пришлось зажмуриться от невыносимой яркости вспыхнувшего на кончике люпиновой палочки света. Девушка отвела взгляд, стараясь не встречаться с чужим - золотисто-карим. — Тонкс, ты как здесь? — Люпин удивлен, но не зол, а это уже хорошо. Тонкс, наконец, нашла в себе силы посмотреть на Ремуса и замерла от представшего ее взгляду сухощавого, практически обнаженного тела. Выражение «потерять дар речи», в тот момент предстало перед ней во всей своей емкой буквальности. В любовании, она не заметила, как Люпин окликнул ее по имени, не обратила внимания, как он убрал от ее шеи палочку, и отмерла лишь тогда, когда ее весьма ощутимо встряхнули за плечи. — Тонкс! С тобой все нормально?! Как ты здесь оказалась?! Что-то случилось?! — практически выкрикнул ей в лицо Ремус. На ум мгновенно пришла боггартова сотня вариантов ответа, которые удовлетворили бы Люпина, а ее саму избавили от неловкости. Но ведомая, вышедшими из-под контроля инстинктами, девушка вместо объяснения молча шагнула вперед. Вжавшись мгновенно отвердевшими сосками в почти безволосую мужскую грудь. Ремус замер, и, кажется, даже дышать перестал, глядя на Тонкс чуть ли не с ужасом. Где-то на периферии сознания девушки мелькнула мысль, что такую реакцию при всем желании нельзя назвать ординарной. Мелькнула и тут же растаяла под натиском новых, совершенно неизведанных эмоций. Нет, она, конечно и ранее встречалась с парой-тройкой парней. И их взаимоотношения никак нельзя было назвать невинными. Просто еще никогда в своей, хоть и не неимоверно длинной, но богатой на события, жизни, девушка не испытывала такого накала чувств от одного-единственного, можно сказать невинного прикосновения. Она решила зайти еще немного дальше, положив руку на затылок Люпина, и ласкающе зарывшись пальцами в густые с ранней проседью волосы. Привстав на носочки, Тонкс потянулась наверх к таким близким, сжатым в опасливую тонкую ниточку, губам. Это не было идеальным поцелуем. Это не было поцелуем вовсе. Ремус будто оцепенел, не отвечая ни на мягкое прикосновение рта, ни на нежные движения языка. Тонкс нацеловывала сомкнутые губы пару десятков секунд, прежде чем, с удручающей ясностью, поняла, что ничего этим не добьется. Она с разочарованным стоном отстранилась, не убирая, впрочем, рук и все еще на что-то надеясь, и задушено прошептала: — Ну, скажи мне, что я делаю не так? — чуть ли не плача от стремительно накрывшего разочарования с примесью горького бессилия. Выбранный на вечер образ коварной соблазнительницы, с искусным макияжем, длинными каштановыми волосами и фиалковыми глазами, подернулся призрачной дымкой, возвращая глазам истинно присущий им цвет, а волосы наоборот наливая ядовитой розовостью и значительно укорачивая. Это было явным свидетельством того, что Тонкс полностью потеряла над собой контроль. Спонтанное неуправляемое принятие привычной формы, очень редко случалось среди метаморфов. Люпин понял все без лишних слов. Он аккуратно снял тонкие девичьи руки со своей шеи и приобнял Тонкс за плечи. — Ну что же ты? – прошептал с жалостливой ласковостью. — Девочка моя, хорошая. Все образуется. Не стою я этого. Не стою… Нежась в тепле невесомых объятий, вдыхая терпкий мускусный запах желанного тела, Тонкс, не нашла в себе сил ни на что иное, кроме как горячо возразить: — Стоишь! Ты многого стоишь. Видимо просто я не стою тебя. Это был подлый прием. За несколько ничтожно коротких дней постоянного общения, она великолепно уяснила для себя, что Ремус Люпин ненавидел, когда людям причиняют боль. А уж о том, чтобы самому проделать что-то, могущее повлечь за собой страдания другого человека, он и помыслить не мог. Вот и сейчас он вздрогнул и отпрянул, виновато опустив голову. — Ты не понимаешь! Ты достойна… — негромко начал он, но Тонкс не дала ему договорить, вскинувшись и зашипев, словно взъяренный рунослед: — Только не говори мне, что я достойна лучшего! Моложе! Богаче! Успешнее! Кто виноват, что я полюбила не какого-нибудь аврора из своего отдела, а именно тебя?! Все. Она это сказала. Теперь дело только за Люпином. Какой будет его следующий шаг? Что он сделает? Оттолкнет ли? Примет ли? Что он, гиппогриф его раздери, сделает?! *** Ремус Люпин, никогда не был по-настоящему счастлив. В самом раннем возрасте, после того, как его укусил оборотень – насмерть не загрыз только из-за того, что посчитал ликантропию сына более страшной местью отцу Люпина, чем гибель ребенка – мир Ремуса перестал играть беззаботными красками, присущими нормальному детству. Нет, жизнь не стала синхронно-полосатой, как у большинства людей. Черные полоски просто никогда не сменялись белыми. Иногда на смену чернильному приходила унылая серость, но иные оттенки не проявлялись. И Люпин понял - проще убедить себя, что так и должно быть, что он больше и не ждет от жизни никаких подарков, но только Мерлин знает, как же тяжело далось это юному оборотню. Тем сложнее ему было позволить себе выбраться из привычного панциря и поверить. Сложнее, да, но как же неимоверно хотелось сделать это в тот момент, когда стало известно, что Дамблдор согласился принять Люпина в Хогвартс. Директор Школы чародейства и волшебства взял на себя полную ответственность за судьбу «волчонка», и Ремус поначалу сам не мог понять, что он по этому поводу чувствует. Нестройный калейдоскоп его мыслей кидался из одной крайности в другую, не позволяя подолгу задерживаться на чем-то определенном. Была малая толика надежды на то, что уж теперь все будет хорошо. «Будет хорошо». Как часто маленький Люпин слышал эту фразу, когда родители запирали его вечером предшествующим полнолунию. Так часто, что уже перестал ей верить. «Хорошо» никогда не было. Была крупица осторожной радости, которая словно боясь, что для нее нет места в мыслях Люпина, торопилась смениться сомнением. Сомнение же перерождалось в непоколебимую уверенность, что радость была необоснованной и слишком поспешной. Была бескрайняя пропасть страха, которую не то, что преодолеть, в нее заглянуть было жутко. Жутко и совершенно невозможно. Да и кто бы на месте Ремуса не боялся? С пяти лет он не знал общения со сверстниками. Родители ограничивали его, в страхе, что звериная натура прорвется, и, вкупе с детской неуемной энергией и стихийной магией, сможет сотворить нечто ужасное. Единственными друзьями и невольными собеседниками для Ремуса стали книги. Отец, видимо испытывая чувство вины, пытался хоть как-то скрасить мальчику досуг. Он тратил последние деньги как на воистину бесценные книги по боевой магии, так и на безделицы со сказаниями о благородных магах, отчаянных дуэлях на палочках за внимание прекрасных ведьм, полетах на необузданных в своей свирепости драконах, и полной безграничной свободе. Ремус чувствовал эту свободу, когда погружался в чтение. Он мнил, что касается кончиками пальцев теплой древесины волшебной палочки, и испытывает непередаваемое покалывание во всем теле от циркуляции магии между ее носителем и проводником. Он верил, что ощущает грубоватую ласку жарких порывов воздуха, обтекающих его тело во время полета… Он с горьким разочарованием выныривал из своих призрачных видений и несбыточных мечтаний и одергивал себя, не переставая удивляться, как сумел вновь позволить себе на что-то надеяться. Шесть лет полного затворничества. Разве мог он знать, что в одно мгновение все изменится? Что когда он, мальчик в потрепанной мантии, с низко опущенной головой и напускным безразличием на лице, сядет в Хогвартс-Экспресс, то тут же окажется вовлечен в разговор дорого одетым неуемным мальчишкой с неизбывной патлатостью и неискоренимой страстью к квиддичу. Общих тем у них практически не нашлось. Что мог Ремус, без малого шесть лет заключенный в глухую клетку из собственной комнаты, сказать про квиддич? Или, скажем, про крупа, коего Джеймс Поттер (а именно так звали встрепанного дружелюбного мальчишку в прямоугольных очках с невесомой оправой) очень сильно хотел получить в качестве фамильяра. Мечту о крупе Джеймсу пришлось отложить до лучших времен, в Хогвартсе не допускалось держать этих животных. С квиддичем тоже не срослось. Точнее сказать не срослось с новейшей моделью Чистомета, которую отец Джеймса наотрез отказался покупать, мотивировав свой поступок тем, что первокурсникам строго воспрещено играть в квиддич. Метлу Джеймсу хотелось неимоверно, впрочем, крупа не меньше, но пришлось довольствоваться банальной совой и взятой с отца клятвой, что уж в следующем году… Джеймс торопливо рассказывал, глотая окончания слов и часто перескакивая с одного на другое. Спрашивал мнение Ремуса, но тут же, не дожидаясь ответа, начинал тарахтеть дальше. Вертел перед Люпином клеткой с совой, попутно ругая «глупое животное» за сонный вид, бестолковой уханье и неприличное щелканье клювом. Несколько раз спрашивал, на какой факультет хотел бы попасть Ремус, и несколько же раз пояснял, что если тот мечтает о чем-то помимо Гриффиндора, то он полный тролль. Люпин не стал обижаться на безразличие Джеймса к его ответам. Не сказал, что даже ради демонстрации не стоит совать людям прямо в лицо клетки с перепуганными совами. И даже не указал на то, что нельзя быть чуть-чуть троллем или троллем на четверть, тролль - понятие постоянное, и им можно либо быть либо не быть, третьего не дано. По правде сказать, Ремус просто молча слушал, даже не пытаясь перебить неунывного вещателя. Слишком дорого было бывшему затворнику это первое для него знакомство, слишком силен был страх, что кроме вот этого правильно инфантильного Джеймса Поттера, с ним никто никогда не захочет общаться, слишком тепло и уютно было сидеть в одном купе со своим первым знакомцем и слушать, пусть и не всегда важные, но зато такие интересные и искренние истории. Через пару часов после отправления прошла разносчица сладостей. Ремус укрылся за трудами Константа, делая вид, что никакие котлокексы и мармеладные флобберчерви его ни на сикль не интересуют. Нет, родители дали ему небольшое количество денег с собой… Просто он не видел смысла тратить их на сладости. Сразу после распределения, в школе всегда был пир – Ремус прочел об этом в истории Хогвартса не далее, чем вчера – так что голод оставалось потерпеть всего пару часов, тогда как на оттягивающие карман несколько галлеонов можно было купить пару воистину небезынтересных томов. За два дня до отправки в Хогвартс, когда родители отвели его в Косую аллею для покупки палочки, Ремус заметил потрясающий книжный магазин – Флориш и Блоттс. Стройные ряды с запыленными фолиантами, так и притягивали взгляд, маня войти и скупить их все без разбора, но Люпину не дали даже переступить порога. Отец сразу же потащил его в сторону магазина Олливандера. Было до странности обидно из-за такого недоверия по отношению к его самообладанию. «Обидно» потому, что до полнолуния было еще практически две недели, а значит не было ни малейшей угрозы срыва. А «до странности» потому, что ему давно было пора свыкнуться с подобным отношением, и он, кажется, успешно свыкся… Но порой, вот такое неожиданное разочарование заставляло тереть вдруг потяжелевшие веки, смахивая проступившую на ресницах влагу – Косая аллея никогда не блистала чистотой, видимо просто соринка в глаз попала. Пока отец оттаскивал его от пыльного великолепия, открывавшегося взору прямо за глянцевостью витринного стекла, Ремус успел заметить их. Те самые книги по боевой магии, на которые при описании большинства ритуалов ссылалось великое множество авторов разнообразных словарей и трудов по общим принципам волшебства. Книги лежали рядом, и это послужило для Ремуса знаком того, что они непременно должны принадлежать ему. Люпин настолько погрузился в мечтания о том, как по приезду в Хогвартс, отправит в магазин школьную сову с заказом, что совершенно забыл о голодной рези в пустом желудке. В чувства его привел смачный шлепок на колени, весьма резвой и аппетитной шоколадной лягушки. Он вскинул вверх голову, из-под тома «Магия, что вам нужно знать о ней», и наткнулся на озорной взгляд Джеймса Поттера. Внутри внезапно взметнулась яростная злость: да что этот очкарик себе позволяет?! Конечно, у самого мантий наверняка немерено, так что теперь и чужие можно марать почем зря?! Ремус было открыл рот, чтобы наконец высказать Поттеру все, что он думает о нем, его сове, шоколадных лягушках и прочей всячине, но был прерван искренним и решительным пожеланием: — Ешь! Они знаешь, как шустро прыгают! И тают очень быстро! Сам Джеймс уже успел вымазать шоколадом все пальцы, и теперь старательно и с явным удовольствием их вылизывал. Заметив люпинов интерес к своему занятию, он явно смутился: его щеки подернулись дымкой смугловато-алого румянца, а сам он виновато опустил взгляд. Чтобы тут же вновь, будто опомнившись, его вскинуть и явно колеблясь, пояснить: — Мама… она всегда ругает меня за неприличное поведение за трапезой… Но мы же не трапезничаем, верно? — с такой явной надеждой вопросил он, что Ремус просто не мог ответить отрицательно. Он кивнул, и тут вдруг зацепился взглядом за гору различной снеди, беспорядочно сваленной на столе. Чего тут только не было! Кажется, Джеймс Поттер скупил всю тележку разносчицы. Ремус перевел ошарашенный взгляд на новоявленного приятеля и глухо спросил: — Куда тебе столько? Неужели ты все это съешь?! Джеймс мгновенно отбросил смущение, и уверенно улыбнулся: — Не я, а мы! Одному мне, и правда, столько не слопать! Ты же поможешь мне, друг?! Это самое «друг», которое Джеймс произнес так спокойно и уверенно, цепануло Ремуса за самое его естество. Он никогда не надеялся услышать этих слов. А тут на тебе! Сглотнув горячий ком сдавивший горло, он утвердительно кивнул: — Конечно! …Они с Джемсом как раз «отвалились» от стола в тот момент, когда дверь в их купе отъехала в сторону, и открыла взгляду красивого явно уверенного в себе мальчика, с гладкими темными волосами и ярко-синими глазами. Слегка брезгливо и с легкой примесью высокомерия, он окинул мимолетным взглядом остатки пиршества, и презрительно фыркнул. Ремус посмотрел на Джеймса и увидел, что тот напрягся, будто готовый к драке уличный книззл. Между тем, синеглазый мальчишка шагнул в купе и, слегка растягивая слова, проговорил: — Я вижу тут свободно. И вы, я думаю, не будете против, если я к вам присоединюсь. Мое имя Сириус Блэк. Рядом тихо хмыкнул Джеймс, явно стараясь сдержать смех. Сириус Блэк кинул на него взгляд, в котором смешались нарочитое отвращение и презрительная усмешка. — Мое имя кажется тебе смешным, Поттер? И не делай такие глаза. Я знаю тебя. Как не знать, бабушка Вальбурга говорила, что если я встречу какого-нибудь бестолкового четырехглазого идиота с вороньим гнездом на голове, то это явно будет кто-то из Поттеров, у них весь род такой. То ли дело Мы, представители древнего и славного рода Блэк! — Что ты сейчас сказал? — попытался угрожающе рявкнуть Джеймс. У него не получилось: мальчишеский голос срывался и дрожал от злости. — О ну что за дешевые приемы! Только не надо говорить мне, что ты ничего не слышал. Или быть может у вас в семье не только со зрением, но и со слухом проблемы?— фыркнул Блэк. — Сейчас же возьми свои слова обратно! — проговорил Джеймс, упрямо прищурив глаза за тонкими стеклами. — Это вряд ли. — протянул Блэк с усмешкой, — К тому же сценарий, по которому протекает наша беседа, говорит мне, что бабушка была права хотя бы в одном, бестолочь ты знатная. Этого Джеймс уже не вынес. Он предсказуемо подорвался с места и с воинственным кличем накинулся с кулаками на опешившего поначалу Сириуса. Первый неумелый удар в скулу отрезвил Блэка, и заставил обороняться – вскоре соперники уже катались по полу купе, осыпая друг друга равновесными пинками, тычками и даже укусами. С Джеймса почти мгновенно слетели щегольские очки, а его противник разом потерял весь лоск. Ремус закусил губу и изо всех сил сжал кулаки. Он не мог вмешаться сейчас, вся агрессия Сириуса была изначально направлена именно на Джеймса Поттера. Мальчишки должны были сами, между собой разрешить свои разногласия. Без всяческого постороннего вмешательства. В ремусовой голове крутились начальные сведения о заживляющих чарах, которые он когда-то заучил, но за неимением палочки не смог использовать, а на язык просилось элементарное Wingardium Leviosa – в случае чего друг от друга отлепит точно. Только вот последнее, слава Мерлину, не понадобилось – меньше чем через пару минут, удары стали более неловкими, зубы в ход пускаться перестали – соперники явно выдохлись. Последний раз слегонца ткнув тяжело дышащего мальчишку под ребра, Джеймс откатился в сторону и прижал руку к разбитой губе. — Вот это у тебя удар левой! — отдышавшись, протянул уважительно и проворно слизал несколько капель крови, грозивших закапать белый шелк форменной рубашки. После этого он попытался подняться, но тут же застонал и рухнул обратно. — Ох, и пинаешься ты тоже здоровски, покусай тебя докси! Право слово не ждал подобного от «представителя древнего и славного рода Блэк!» Думал вы только темными искусствами пробавляетесь. — он язвительно фыркнул, скосив взгляд в сторону тяжело дышащего противника. Тот промолчал, ничем не ответив на колкость, и Джемс раздосадовано тряхнул головой с взлохмаченной шевелюрой и попытался резво вскочить. Только попытался и тут же рухнул назад, нарочито страдальчески застонав. — Рем, не поможешь, я его стараниями, — кивок в сторону еще более плачевно выглядевшего парня, — Просто труп. Ремус стремительно соскользнул вниз и, обхватив Джеймса за плечи, помог ему подняться и устроиться на сиденье. Затем он бросил немного нерешительный взгляд на, все еще протиравшего пол купе, Сириуса Блэка. Дыхание того уже успокоилось, но прикрытые подрагивавшими веками глаза, без слов указывали на то, что ему тоже порядочно досталось. — Эй, — осторожно позвал Ремус, — Ты живой там? Тот в ответ внезапно криво усмехнулся и, приоткрыв один синий глаз, слегка подернутый серой мутью боли, лениво протянул: — Нет, я инферно, вам конец, жалкие маги, — он приподнялся на локтях и тут же, болезненно заскрежетал зубами, снова переваливаясь на спину, — Троллева задница, как же все болит, по мне будто мантикора потопталась. Ремус, уже совершенно не сомневаясь, подлетел к нему и застыл, не понимая, что следует делать дальше. Он никогда не имел дел с серьезными травмами. Следовало позвать кого-то из взрослых, но меловой цвет лица мальчишки толкнул Люпина к явно глупой затее. Он вынул из чехла палочку, вот и обезболивающие пригодились. — Dolorem non*, — тихо прошептал, направив острие палочки на Сириуса. Внезапно тот во всю ширь распахнул свои невозможные глаза и изумленно ахнул. Затем он перевел ошеломленный взгляд на Ремуса и с чувством хлопнул его по плечу: — Ну, ты и крут парень! — воскликнул восхищенно, — Еще минуту назад я от боли был готов загнуться, а ты ткнул палочкой и все! Научишь? — ему с явным трудом удавались просительные интонации, но тем более ценна была его просьба. Ремус завороженно засмотрелся на разом посветлевшее красивое лицо, а затем, словно отмерев, поспешно отвел взгляд и смущенно кивнул – конечно, научит. — Отлично! Как я уже говорил, меня зовут Сириус, — он улыбнулся и протянул Ремусу руку. Рука повисла в воздухе. Пожать ее хотелось неимоверно, без своей маски напускного безразличия и презрения, Сириус Блэк вызывал лишь положительные эмоции. Но... за спиной раздавалось возмущенное сопение Джеймса Поттера, с которым Ремус встретился раньше, и даже успел подружиться, и с которым этот самый Сириус по какой-то причине предпочел не тихо - мирно познакомиться, а завязать потасовку. Ремусу не хотелось выбирать между двумя мальчишками, слишком долго он был совершенно один, чтобы вот так отмахнуться от чьего-то шага к приятельству или даже дружбе. Он протянул руку, и сжал, уже готовую опуститься ладонь Сириуса. — Ремус Люпин, — проговорил уверенно. За спиной раздался раздраженный смешок Джемса. У того на языке явно вертелась пара неласковых, уже готовых сорваться, но тут дверь в купе вновь распахнулась, явив взглядам троих мальчишек четвертого. Если Сириус Блэк чем-то смахивал на Джеймса – нет-нет, не внешностью, но особым поведением, манерами, склонностями в одежде – то этот тоже темноволосый, но также и темноглазый юный маг, был более похож на самого Ремуса. Люпин ощутил это родство в скрещенных в защитном жесте руках. Увидел в потертостях поношенной мантии. Заметил в неуверенном блеске опасливо прищуренных глаз. Неприглядная, скорее даже отталкивающая внешность подростка сполна оправдывала и неуверенность и опаску. Таких как он, обычно бьют не за что-то, а просто так ради забавы. Высокий, но очень худой, даже тощий; с длинноватыми будто бы не совсем чистыми волосами; огромным явно несоразмерным носом и резкими угловатыми чертами лица… Да, встреча «по одежке» без сомнения проходила для него предсказуемо малоприятно. Мальчик обвел купе настороженным взглядом, на несколько секунд прикипевшим к, так и не расставшемуся с полом, Сириусу и с налетом едкого веселья усмехнулся: — Я смотрю, лежачие места у вас уже заняты… Можно я в таком случае займу сидячее? В моем купе… стало слишком шумно. Это было глупо. Эти змеиные замашки – укуси первым, пока не укусили тебя, никогда еще не способствовали заведению новых знакомств. Сириус мгновенно взвился и вскочил на ноги, забыв про только-только поутихшую боль. Синие глаза блеснули неудержимым бешенством, руки сжались в кулаки. — Ты мне еще посмейся, большеносый! — раздраженно прошипел, делая широкий шаг, в направлении мальчишки. — Вали отсюда, пока цел! Ухмылка мгновенно слетела с бледных губ, один шаг вперед и слова шипящим шепотом – словно в подтверждение мыслей Ремуса о змеях: — Нос мой тебе не нравится?! За своим лучше смотри! Не ровен час подправят, да так, что в зеркале себя не… Мальчик хотел сказать что-то еще, но Сириус не дал ему и шанса на это. Он преодолел оставшееся расстояние и со всего маху засадил мальчишке кулак прямо в солнечное сплетение. Тот с тошнотворным всхлипом согнулся, на его глазах бесконтрольно выступили злые бессильные слезы. Сириус воспользовался принужденным положением незнакомца и попытался выставить его в коридор, но того, застывшего от боли и шока, не так-то просто было сдвинуть с места. Все это время не принимавший участия в короткой потасовке Джеймс, выкрикнул: — Да, что же ты делаешь?! — и, вскочив на ноги, кинулся к противникам. Ремус было подумал, что он решил вступиться за незнакомого мальчика, и продолжить потасовку с Сириусом, но Поттер напротив, принялся помогать Блэку и совместными усилиями они практически мгновенно выпихнули, все еще не пришедшего в себя, мальчишку в коридор. Дверь купе захлопнулась, отрезая звук тяжелого с присвистом дыхания. Сириус и Джеймс коротко переглянулись, а затем довольно друг другу улыбнулись и синхронно протянули для пожатия руки... И столь же синхронно расхохотались. — Черт, это было классно! — первым выдохнул Джеймс, слегка отдышавшись после хохота. — Нет, ты видел его рожу?! И он еще думал, что тут для него найдется место! Голову бы сначала вымыл! Нет, ну ты крут, парень! Я говорил, что у тебя классный удар левой? Не думал, что правой еще лучше, но троллева задница, это так! Кстати я, Джеймс, и чего уж там, ты правильно сообразил Поттер. Сириус с удовлетворенной улыбкой пожал протянутую руку и протянул: — Да мне к этому уроду даже прикасаться было неприятно, но нужно же было его на место поставить. А ты видел, как он чуть не разнылся? Фу, настоящая нюня… Нюниус! Джеймс хмыкнул, подтверждая точность присвоенного длинноносому определения. А Сириус между тем невозмутимо продолжил: — Я, Сириус Блэк, будем знакомы… Во время этого разговора ребята, казалось бы, забыли про Ремуса Люпина. А он, глядя на них, таких разных, но при этом неуловимо похожих, так спокойно обсуждающих недостатки только что поколоченного и выпихнутого из купе мальчишки, думал о том, что вот так же они вскоре выставят и его, Ремуса, поняв, что он в чем-то столь же ущербен. Осознание этого было правильным и своевременным, но от этого не менее болезненным. Стало до зубного скрежета жаль и себя и этого глупого юнца со змеиной манерой поведения. А еще откуда-то из глубины поднялась волна стыда, ведь он мог бы заступиться перед Сириусом за незнакомца, но не стал, дорожа новообретенной и такой еще хрупкой дружбой. Из самоуничижительных размышлений его вырвал ощутимый тычок в плечо. Ремус поднял взгляд и встретился с обеспокоенными карими глазами Джеймса. — Рем, ты чего? – проговорил тот настороженно, — Ты так застыл, что я даже испугался! Ремус раздумывал всего долю секунды. Без чего труднее жить, без друзей или без совести? Выбрать было как никогда сложно. Но если разум еще сомневался, то сердце уже давно все решило. Он натянуто улыбнулся Джеймсу и тихо проговорил: — Нет, все в порядке, просто задумался. Так о чем вы тут? Следующую пару минут Ремус выслушивал ту часть беседы Джеймса и Сириуса, которую успел пропустить из-за своих мытарств. Затем чинил сломанные очки Джеймса и порванную мантию Сириуса. После внимал словам о том, какой он, Ремус, «офигенно умный». А потом был Хогвартс. И распределение. И звонкое «Гриффиндор» для троих друзей, сопровождаемое громогласными хлопками доброй трети зала. И «Северус Снейп» выкрикнутое женщиной в остроконечной шляпе, которая велела называть ее профессором Макгонагалл. И презрительное «Нюниус» брошенное Джеймсом Поттером. И вердикт «Слизерин», который сделал то, что не в силах были сделать самые злые и едкие слова, самые болезненные и сильные удары... Сделать Северуса Снейпа самым презираемым и ненавистным врагом новоявленных гриффиндорцев. Врагом, которого не стыдно пнуть или унизить, ведь он – «Слизень», «подлая змеюка», не заслуживающая нормального человеческого отношения. Именно так первое время оправдывали себе Сириус и Джеймс, подначивая и оскорбляя Снейпа. А потом это вошло в привычку, и в оправданиях не стало нужды. А Люпин… Ремус молчал, ведь он выбрал свою сторону еще тогда, в купе, когда отмахнулся от громко вопившей совести. __________________________________ Dolorem non – Нет боли. *** Учебные будни бесконечной чередой проносились перед лицом Ремуса. Некое разнообразие в общую картину вносило полнолуние. Но лучше бы его не было, этого разнообразия. Три ночи в месяц Люпин стабильно проводил в бесплодных попытках расколотить стены хижины, в которой его запирал Дамблдор, и болезненных потугах разорвать собственную плоть, за неимением чужой. Его волчья форма отчаянно жаждала крови, но инстинкт самосохранения не давал зайти слишком далеко. Утром приходил Дамблдор и отводил Ремуса в вотчину мадам Помфри – залечивать то, что еще можно залечить. Весь день юный оборотень проводил в лазарете, под действием сонных чар и успокаивающих зелий, ведь даже днем его состояние было далеко от спокойного: полнолуние знаменовалось для Ремуса Люпина раздражительностью, несдерживаемыми вспышками ярости и частой потерей контроля. Свое отсутствие перед друзьями Люпин оправдал байкой о редкой наследственной болезни, которой Джеймс и Сириус, а позже и полноправно влившийся в тесную компанию Питер Петтигрю, успешно довольствовались первые полтора года. Но затем Джеймс, воспользовавшись доставшейся от отца семейной реликвией – мантией-невидимкой, проследил за Ремусом. Было неясно, что Поттер сумел услышать и увидеть, но три дня спустя, по возвращении в гриффиндорскую башню, Люпина ждал допрос с пристрастием от возмущенных друзей. На Ремуса мгновенно навалился весь ужас ситуации. Тот миг, который он так долго успешно оттягивал, наконец настал. Сейчас он выложит остальным Мародерам все как на духу, а они в ответ окатят его щедрой порцией презрения и превратят жизнь уже бывшего друга в ад. Это было столь же очевидно, сколь ненавистно. В груди будто свернулась тугая пульсирующая спираль сплошь состоящая из напряжения, готовая вот-вот разомкнуться и выстрелить острым приступом боли прямо в сердце. Если бы у Ремуса был выбор… но выбора не было. Он рассказал все как есть, не утаивая и не приукрашивая. Только сухие факты: заражен, солгал, виноват. Когда он замолк, тишина в комнате словно стала осязаемой. В барабанных перепонках диссонировало ее хриплое дыхание; во рту отдавало ее кисловато-терпким сводящим скулы вкусом; в груди колотились отзвуки ее тяжелых шагов. Она подкрадывалась все ближе и ближе, не давая Ремусу надежды не то что на благополучное завершение разговора, но даже на простой ответ. Но потом… Потом Сириус расслабленно откинулся в натужно заскрипевшем кресле; Джеймс, привычно прищелкнув пальцами, поправил съехавшие с переносицы очки; а Питер суетливо зашуршал пачкой лакричных палочек, а затем, вынув одну, начал увлеченно жевать. Завеса молчания была надорвала, теперь оставалось только ждать обдуманной реакции. Которая не замедлила последовать от спокойного – словно рунослед только что оттрапезничавший собственной правой головой – Сириуса. — А мы все ждали, когда же ты расколешься, — задумчиво протянул он, — Почему ты молчал, Рем? Мы что не стоим твоего доверия? Какого ебаного Слизерина ты полтора года кормил нас байками про наследственную болезнь и приступы. Да мы всю гребаную библиотеку перерыли в поисках информации о Lunaris Amentia*, пока Питер не догадался заглянуть в словарь и посмотреть, что же это означает! Многое, блять, прояснилось!.. Под конец Сириус настолько распалился, что сорвался на хрип и выхватил палочку. Люпин приготовился к самому худшему. Он не собирался защищаться, какие бы слова не слетели сейчас с губ разгневанного Блэка, поступок Ремуса стоил любого из них. И зажмуриваться тоже не собирался. Так правильнее, так честнее. Он ожидал чего угодно, но никак не направленной на стол палочки и сиплого Агуаменти минима. Струя воды с тихим плеском разбилась о дно кривоватого стакана, Сириус обхватил его подрагивающими пальцами и поднес ко рту. Кадык на его шее нервно дернулся, пропуская живительную влагу, несколько капель соскользнуло по подбородку с упрямой ямочкой вниз к шее. Сириус смахнул сбежавшие капли и швырнул стакан на стол: — И что же нам с тобой делать? — проговорил, вновь берясь за палочку и принимаясь постукивать ее кончиком по центру ладони. Ремус следил за ним внимательно, но без тени настороженности или опаски. Все самое страшное уже произошло, хуже в любом случае не могло быть. Внезапно палочка, видимо взбешенная таким пренебрежительным отношением, выплюнула Сириусу на ладонь сноп жгучих искр. Блэк коротко рыкнул, и, отбросив на столешницу коварную обидчицу, принялся по-собачьи широкими движениями зализывать обожженное место. До этого, не проронивший ни слова Джеймс хмыкнул, глядя на блэкоские манипуляции, взлохматил пальцами и без того упрямо торчащие в разные стороны волосы, и повернувшись к Питеру бросил: — Пит, метнись в спальню, принеси-ка те книги, что мы отложили позавчера. Люпин удивленно распахнул глаза. За все полтора года совместной подготовки к занятиям он едва ли с десяток раз сумел затащить троих Мародеров в библиотеку, все остальное время они успешно списывали у него, исправляя несколько слов либо вставляя пару фраз. Что уж говорить о том, чтобы трио появилось в вотчине мадам Пинс без Ремуса, по своей воле, и при этом естественно в своем уме… Петтигрю посмотрел недовольно, но послушно поднялся и потопал в сторону лестницы, на ходу запихивая в рот недоеденную лакричную палочку. Уныло догладывающий остатки подброшенного кем-то полена камин выплевывал на каменный пол гостиной ошметки пепла; тихо переговаривались портреты на стенах; мерно поскрипывало кресло под вяло покачивающимся на задних ножках Джемсом. — Мы ведь уже давно поняли, что ты чего-то недоговариваешь… Боггарта тебе в зад, Рем! Да я за весь месяц не прочитывал столько книг, сколько за те три дня, которые ты по твоим же словам проводил в лазарете. Мы же носом рыли, пытаясь найти хотя малейшую лазейку, а ты все это время на луну выл. Давно надо было признаться, и нам бы фронт работ определил и себя от сомнений избавил. А ты?! Эх, Ремус - Ремус… Джемс смотрел беззлобно, но осуждающе и Ремус, прекрасно понимая его чувства, покорно понурил голову, признавая свою вину. Будь он на месте Поттера, скорее всего, тоже осудил бы, ведь так легко порицать, зная, что ты не такой, что тебе нечего скрывать и некого бояться. Внезапно раздавшийся со стороны лестницы оглушительный грохот, побудил Джемса оторвать неодобрительный взгляд от опущенной головы друга, а Сириуса заставил отвлечься от порядком обслюнявленной ладони, попутно оповестив всех троих друзей о том, что Питер нашел книги, и даже почти донес их до гостиной. У изножья лестницы барахталась его упитанная тушка, пытавшаяся поднять своего обладателя на ноги. От природы будучи неуклюжим и неловким, Питер постоянно спотыкался, частенько «сбивал» углы, нередко падал и зарабатывал шишки и ссадины – которые впрочем на раз-два вылечивались мадам Помфри в больничном крыле. Вот и сейчас практически спустившись с лестницы, он запнулся на последней ступени и с неслабым звуковым сопровождением повстречался с полом. Какая-то из рассыпанной вокруг него кипы книг при этом еще и подняла истошный вой – совершенно очевидно, что она была из Запретной секции. Джеймс с досадливым фырком подорвался с места и кинулся собирать книги, дабы найти скандалистку и захлопнуть ее. На крик вполне могла явиться деканша, а излишнее внимание Маккошки им было совершенно ни к чему. Ремус ненамного отстал от Поттера, только он, в отличие от Джеймса, занялся не поиском зловредного фолианта, а выпутыванием Питера из коварной мантии, и подниманием того с пола. Вскоре изрядно запыхавшаяся и всклокоченная троица дотащила книги до стола. Джеймс вновь занялся метанием неодобрительных взглядов, только на этот раз все они доставались Сириусу, который посмел не принять участия в «спасательной операции». Впрочем, Блэк в отличие от Ремуса, на взгляды внимания не обращал и раскаиваться явно не спешил. Питер, тоже не обращал ни на что внимания, он баюкал ушибленную руку и тихо шипел, что он «больше никогда» и «пусть сам прется, если ему так надо». Хотя, все сидящие за столом – в том числе и сам Петтигрю – прекрасно понимали, что когда Джеймс вновь о чем-то попросит, Питер покорно, и даже с радостью, нет, даже не пойдет – побежит, ведь Джеймсу просто невозможно было в чем-то отказать. Ремус про себя ухмыльнулся этой мысли и подцепил со стола, одну из отобранных Мародерами книг. Мельком взглянув на потертый кожаный переплет, он, бессильно откинувшись в кресле, истерически захохотал. Да уж ничего не попишешь – название точно в цель. Видимо сказалось все напряжение прошедшего дня и этого острого тяжелого разговора, поскольку, как он ни старался – никак не мог успокоиться. Смех перешел в сдавленные всхлипы, на глаза навернулись постыдные слезы. Внезапная короткая, но болезненная пощечина мгновенно отрезвила, заставила резко вскинуться и едва не наброситься на обидчика с кулаками. Но взгляд выхватил из мешанины мелькавших перед глазами кусков реальности встревоженные карие глаза за поблескивающими стекляшками, и безумие стало понемногу утихать. Ремус коротко застонал и спрятал лицо в подрагивающих ладонях. Было невообразимо стыдно за собственный срыв. Уже давно с ним не случалось такой потери самоконтроля. Это было очень серьезно, и не стоило игнорировать угрозы, которую он из себя представлял… Взгляд Ремуса вновь упал на книжный переплет. «Разбуди в себе зверя» – подначивал неведомый автор. Что это? Издевка? Зверь в Ремусе просыпался регулярно, и не спрашивал, желанно ли его пробуждение, или быть может стоит мирно дрыхнуть дальше… — Зачем вы так? — прошептал он, собравшись, — Могли бы сказать все открытым текстом, я бы понял. К чему все это? Книги, разговоры… — В самом конце голос все же сорвался на сиплый хрип, и Ремус вскочил с кресла, с намерением сбежать из гриффиндорской башни, чтобы никогда уже не вернуться. Что у него оставалось тут, за что бы следовало держаться? Поношенная одежда? Старые книги? Исписанные пергаменты? Все это ему могут прислать с совой. Верные друзья? Захватывающие приключения? Забавные выходки? Это, кажется уже разрушенным и не подлежащим восстановлению. Несбывшиеся надежды на нормальное будущее… Вот их терять было особенно горько. Без знаний, без Хогвартса, без всяческой поддержки, Ремус был обречен на бесцельное прозябание и пустую трату отведенного ему времени. Раньше, когда он еще не знал, что жизнь бывает другой – полной задора, красок, расхристанной беззаботности и бесцельного веселья – он легко и непринужденно мнил за нее свое существование. А сейчас подобная подмена стоила бы ему потери собственной честности. Глупо врать самому себе. Глупо и бесперспективно. Гораздо честнее прямо сейчас пойти к директору и попросить у него открыть камин для возвращения домой. Только сначала следовало объясниться с теми, кто дал ему два яростных в своей свободе и вольности года, они заслужили это. — Я пойду, — тихо проговорил он, банально разлетаясь на осколки, — Я понимаю, что вы больше не захотите иметь со мной ничего общего, и это правильно. Я просто хочу сказать вам всем спасибо. Всем троим. Вы стали для меня тем, что я никогда не осмеливался надеяться обрести. Собрав в кулак все свое самообладание и жалкие остатки достоинства, Ремус вскинул взгляд на своих троих, наверное, уже бывших друзей и узрел странную картину. Джеймс в немом изумлении раскрывал и вновь закрывал рот, силясь хоть что-то сказать; Сириус до предела распахнул свои синие омуты, и взвил вверх чернильные брови в идеальном изломе; а Питер замер, перестав баюкать свою руку, и даже жевать прекратив. Первым в себя пришел Джеймс. Он находился ближе всего к Ремусу и, сделав широкий шаг навстречу, бухнул прохладную ладонь на люпинов лоб. — Жара нет… Проклятье? — отстраненно пробормотал, словно советуясь с самим собой. — Ребят, может к Помфри его? — бросил он в сторону Блэка и Петтигрю, — Пусть, что ли, проверит на наличие зелий! Наверняка ведь Нюньчик чего-то намудрил! Сириус отмер, вернув глазам привычный размер, а бровям исходное местоположение, и посоветовал: — Ты Виденду в него запусти, если это зелье или заклятье какое, сразу ясно будет. Джеймс согласно кивнул, и, вытащив из притороченного к мантии бокового чехла, палочку направил ее на ошеломленного Ремуса: — Videndo per**, — припечатал твердо. Это было неожиданно. Заклинание всевидения Ремус нашел в старинной книге по целительной магии. Там оно приводилось, как универсальный, но весьма расплывчатый диагностик. При влиянии на человека каких-либо зелий, его аура после произнесения Видендо, загоралась синим, а при подвластности заклятью – красным. Ремус тогда запомнил это, и при случае рассказал трем друзьям. Слушатели из них были никакие, только Питер по какой-то причине заинтересовался, и даже несколько раз переспросит про цвет ауры – будто собрался проверять кого-то в ту же минуту. В люпиновом случае предсказуемо ничего не произошло. Магическая аура блеснула белым ореолом и вновь стала невидимой. Сам Ремус ожидал подобного результата, поэтому даже не удивился, а вот Джеймс нешуточно расстроился, еще бы, отпал такой повод надрать Снейпу его «засранский зад». Хотя Снейп и безо всяких поводов получал регулярно. От разочарования Поттер насупился и накинулся на Ремуса: — Чисто, Рем! Твоя гребаная аура чистая! Так какого тогда ты паришь нам мозги?! Ты спятил, друг?! Неужели ты настолько плохо нас знаешь, что смог допустить мысль, будто мы бросим тебя из-за такой мелочи. Настала очередь Ремуса раскрывать глаза и изумляться: — Мелочь?! И это ты называешь мелочью?! Да знай о моей сущности Министерство, меня бы и на милю не подпустили к школе! И еще, я ведь врал вам все это время, я думаю… — Вот именно, — резко перебил его Сириус, — Ты, друг мой, слишком много думаешь. Брось это дело немедленно, иначе рискуешь сломать свой многострадальный мозг, а нам он еще пригодится. Вот конкретно завтра без него у нас нет ни малейшего шанса на написание эссе по ЗОТИ. Где-то совсем рядом раздался удрученный вздох Питера, которому любое напоминание о ЗОТИ, казалось совершенно излишним. От облегчения люпиновы ноги подкосились и он рухнул назад в кресло. —Вы так просто говорите об этом. Но ведь я предал ваше доверие! Вы не можете так просто взять и простить меня! Три пары глаз воззрились на него в немом вопросе. Причину всеобщего изумления попытался обречь в слова, обычно предпочитавший смолчать, Питер. — Эээ… Рем, ну ты меня знаешь, да? Ну не умею я красиво и умно говорить! Просто… Ну, это же наше доверие? Так значит, нам решать, можно ли дать его кому то! Мы даем его тебе! Так ведь, ребята? Петтигрю неуверенно взглянул на Джеймса и Сириуса. Они не сводили с Питера откровенно пораженных взглядов, но затем, словно очнувшись, синхронно качнули головами в знак согласия. Реакция друзей не укладывалась у Ремуса в голове. Как они могут так просто относиться не только к его проклятию, но и к уловкам и лжи? Ответов не было, но вопросы все еще оставались. — Спасибо. Я благодарен, правда. — тихо прошептал Ремус, — Только я одного не могу понять: от ликантропии нет лекарства, все исследования посвященные этой… проблеме, завершились абсолютным крахом. Так к чему были ваши посиделки в библиотеке? Вы хотели помочь мне познать собственную природу? Я и без того имею о ней совершенно точное представление. У меня нет на глазах шор. Я – темная тварь, и зверею… Джеймс предсказуемо не дал ему закончить, он всегда был самым вспыльчивым в их тесной компании. — Заткнись! Мерлина ради, заткнись! Что за херню ты сейчас городишь?! Ну, какая из тебя тварь?! Тем более темная! Да я более спокойного и миролюбивого парня в своей жизни не встречал! —он на пару секунд замолк, переводя дух, а затем уже гораздо спокойнее продолжил, — Природа… Скажешь тоже! Да мы с Сири, если так разобраться, гораздо большие звери, чем ты! Причем вскоре это перестанет быть образным выражением! Неожиданно Джеймс широко улыбнулся и подмигнул Ремусу, а когда в ответ поймал полностью обескураженный взгляд, досадливо вздохнул, и подтолкнул в его сторону, дважды отвергнутый Ремусом фолиант. — Прочти, уж ты-то должен прекрасно осознавать, что книги по обложке не судят. Ремус зачарованно скользнул пальцами по потертой кожаной обложке. Не судят, верно. А он осудил. Может быть, он действительно ошибся, и друзья не хотели задеть его, а имели в виду что-то совсем иное. Распахнув книгу на предисловии, он погрузился в чтение. — Анимагия? — удивленно приподнял бровь с пару минут спустя, — Вы хотите, стать анимагами? И каким образом это, по-вашему, может решить мою проблему? Джеймс сокрушенно покачал головой: — А я все полтора года тебе завидовал, думал, что ты жутко умный, а ты оказывается такой же олух, как и мы все… Что ты знаешь об оборотнях, друг? А вот этот вопрос заслуживает самого тщательного обдумывания. Для любого человека, мало-мальски понявшего сущность Ремуса Люпина, должно было стать предельно ясным, что любой ответ помимо твердого: «Все!», будет если не откровенной ложью, то, в крайнем случае, явным приуменьшением. Но тот тон, которым Джеймс задал вопрос, и сириусова загадочная ухмылка, и заговорщицкое сопение Питера, совершенно прозрачно указывали на то, что друзья знают что-то такое, о чем Ремус не имеет ни малейшего понятия. — Просто скажи. Хватит на сегодня недомолвок. — Ремус устало отложил книгу в сторону – все равно она не дала ни единого ответа, лишь породила новые вопросы. Джеймс рассеяно запустил пятерню в и без того изрядно встрепанные волосы и осторожно, подбирая слова, начал: — Когда Пит пару месяцев назад предложил посмотреть, что же конкретно значит это твое Lunaris Amentia, мы с Сири отнеслись к его идее довольно… скептически. Но он все равно заглянул в словарь. Ну, ты же в курсе, этих его проявлений дотошности, когда нужно, и особенно когда не нужно... Лунное помешательство. Очень смешно, Рем. Ты, скорее всего, совсем за идиотов нас держишь. — Джеймс досадливо нахмурился, а затем признал, — Хотя чего уж там, идиоты и есть, если за полтора года так и не догадались. Не сказать, чтобы новая информация нам что-то дала… Мы долго сидели в спальне и обмозговывали ее. А потом Сириус психанул и, подорвавшись к окну, наложил на него Эклипсис*** проорав, что мол эта «гребаная полная луна мешает ему связно мыслить». Знаешь у меня в голове словно что-то щелкнуло, впрочем скорее всего не у меня одного: Сири обернулся и посмотрел на меня как на одного из стада этих гребаных морщерогих кизляков, которых все время ищет блаженный Ксенофонт из Рэйвенкло. «Полная луна - ошеломленно прошептал он, - Пиздец, ну полный же!» Рядом сопричастно хмыкнул Блэк: — Ты прямо дословно воспроизводишь! Именно так я и сказал. Нет, просто я был в полном обалдении от того, что мы так долго не могли дойти до подобной банальности. Каждый боггартов раз ты, — кивок в ремусову сторону, — Пропадал на те самые три дня в месяц, когда было полнолуние, а мы ни хрена не поняли. Как есть идиоты! И ведь землю рыли совершенно не в том направлении. — Сириус вздрогнул, видимо вспомнив это самое «землеройство», а затем, встряхнувшись, продолжил, — Джеймс под мантией споро метнулся в библиотеку, и притащил пару книг о ликанторопии, в том числе «Все признаки зверя» Алигьери. Веришь, еще никогда в жизни я не читал с такой скоростью! Ремус верил, еще как верил! А еще он был безумно удивлен, что все эти усилия друзья приложили именно ради него. Удивлен и… признателен. — Да мы все тогда до самого утра не спали! — вновь включился в разговор Джеймс, — Даже Пит чем-то там шуршал, хотя я все еще сомневаюсь, было ли это книгой или последней упаковкой мятных пикси. Ремус против воли хмынул, а Питер скорчил зверскую, но впрочем вполне беззлобную рожу. Скорчил, но не возразил. Какое там к Мерлину, может быть возражение, когда он подчистую сметал все сладости из присылаемых родителями Джеймса посылок. — Ладно, не кривись, — Джеймс, как всегда подчеркнуто вежлив, — Мне же не жалко. Я… ну просто, вы же меня знаете! Это не было вопросом, но Ремус согласно кивнул. Конечно, им ли не знать. Джеймс, заметив этот кивок, удовлетворенно улыбнулся: он страшно не любил, когда недомолвки и его резкие слова приводили к чьей-то обиде. Единственное исключение всегда составлял Нюниус, но это, как говорится, особый случай. — Так вот… — Джеймс задумался, пытаясь восстановить прерванную нить беседы, — А, вспомнил! Я хотел сказать, что мы тут обнаружили замечательную мыслишку в одной замечательной книжонке. Автор много разглагольствовал, воды налил столько, что хоть вратарским шлемом черпай – на втором курсе принятый в квиддичную команду, Поттер безумно полюбил, по поводу и без, вставлять в разговор всякие, как ему казалось, профессиональные термины – но! — видимо для пущего эффекта, Поттер делает многозначительную паузу, — Потом окупает всю свою бредятину одной-единственной фразой. Вот ты Рем, в курсе, что оборотни опасны только для людей? Поттера так и хотелось треснуть по довольной роже. Конечно, он «в курсе», но ему как-то уже одного этого «опасны для людей» хватало с лихвой. Да и Отделу по контролю тоже хватало, для того, чтобы записать оборотней в число самых опасных магических тварей. Именно тварей как бы ни было неприятно друзьям это слово. — В курсе, — прохладным тоном констатировал Ремус, а что еще ему оставалось. Джеймс обиженно нахмурил густые брови – он явно ожидал несколько иной реакции: — Ну и?! Анимагия, друг! Анимагия! Если мы будем в образе животных, ты нам ничего не сможешь сделать! Мы будем проводить ночи полнолуния с тобой рядом! В тоне Джеймса звучало такое неприкрытое довольство собой и уверенность в том, что именно так все и будет, что Ремус против воли улыбнулся. — И как вы себе это представляете? Я провожу ночи полнолуния в крохотной комнатенке, под целой уймой различных чар. Чем мне сможет помочь ваше присутствие? — увидев расстроенное выражение на лицах всех трех друзей, Ремус замолк. Неожиданно пришла в голову мысль, что эта идея не так уж и плоха. Конечно, самому Ремусу, наличие не просто друзей, а друзей-анимагов, ночи полнолуния не облегчит. Но уже одно то, что он будет знать, что во время его отсутствия непутевое трио занято делом, а не шляется по замку под Мантией-невидимкой в поисках приключений на свои задницы, делало ремусово существование более… терпимым. — Хотя знаете, — проговорил он, едва эта мысль успела оформиться в его голове, — Это, и правда, хорошая идея. А то, что мне пока негде принимать гостей, так ерунда. Давайте сначала сделаем вас анимагами, а потом будем думать обо всем остальном. Ответом ему послужили благодарные, хотя и порядком удивленные взгляды… И сдвинутая в его сторону кипа книг. Ремус улыбнулся и, подхватив со стола первую попавшуюся, погрузился в чтение. _________________________________ *Lunaris Amentia — Лунное Помешательство. **Videndo per — Видеть все. ***Eclipsis lux — Затмить свет *** — Лунатик, ничего если ты в этот раз обойдешься без нас? Я просто… ну ты же знаешь! — когда Джеймс волновался, он никогда не мог подобрать слов, — Лил… она только-только согласилась. Я хотел сегодня сводить ее в Хогсмид. Ремус хотел бы ответить, что нет, не обойдется. Заорать во всю глотку, что они сами приучили его к тому, что полнолуние может быть не только и не столько переполненным болью, ужасом и кровью, но и просто до предела странными тремя ночами в месяц. Ночами, в которые ты обрастаешь шерстью и вместе со столь же мохнатыми друзьями совершаешь безрассудные налеты на Запретный лес и без проку тревожишь его обитателей. Или бродишь в окрестностях Хогвартса, разыскивая новые секретные ходы, дабы внести их в уже практически готовую Карту. Или совершаешь заплывы в мутных водах Черного озера, на скорость… И еще множество других столь же небезынтересных «или». Они приучили его к своему присутствию, а теперь собирались безжалостно лишить. Было до странности обидно и больно осознавать это. Но никому нет дела до того, что внутри у Ремуса Люпина есть место подобным чувствам. В большинстве своем людям хватает лишь тешущего их эгоизм понимания. Ремус криво ухмыльнулся, и подмигнул Джеймсу в знак одобрения: — Я все понимаю, Сохатый. Пойди, повеселись хорошенько! — сказал ободряюще, но не смог удержаться от добавления колкого, — И за себя и за меня. Было видно, что Джеймс заметил проблеск разочарования, мелькнувший на лице Ремуса в момент произнесения последней фразы. Заметил, но ничем этого не выказал – просто не посчитал нужным. К чему Джеймсу взращивать в себе мысль, что парой десятков слов он причинил давнему другу боль, когда уже через десять минут из спальни девочек в гриффиндорскую гостиную, должна спуститься Лили Эванс. Легкая и воздушная, сладким рыжим фениксом, с журчащими переливами нежного голоса, тонкой фигурой и ядовито-зелеными глазищами! Спуститься, чтобы пойти с ним на свидание! С ним, Джеймсом! Наконец-то! Сзади внезапно подкрался Сириус и весьма ощутимо хлопнул Ремуса по приопущенному плечу: — Не куксись, дружище! Если этому придурку так хочется тратить свое время на девчонок с их глупостями и огромными запросами, то пусть идет. Нежно глядит в эванские глаза в Мадам Паддифут, покупает ей сахарные Стрелы Амура в Сладком Королевстве и держит при себе руки в Трех Метлах, передавая Эванс бутылку сливочного пива. — Сириус презрительно скривил губы, что видимо должно было по его мнению показать, насколько сомнительной он считает возможность получить удовольствие от подобного времяпровождения. Джеймс смущенно фыркнул – точку зрения Сириуса по вопросам общения с противоположным полом, он успел выслушать уже не единожды. И то, что она совершенно не совпадает с его, джеймсовой, было совершенно очевидно. Сириус спорил с Джеймсом и орал до хрипотцы в голосе, как будто от того, примет ли Джеймс его точку зрения, зависел не только исход беседы, но и само блэковское существование. Джеймс не принял. К Эванс его тянуло давно, и, в конце концов, притянуло настолько прочно, что уже не отлепить, не разлить, не разрезать. Пока в голове Джеймса проносились эти утопические мысли, итогом которых по всем признакам должны были явиться маленький совместный домик, где-то в тихом месте, и розовощекий малыш, с его, Джемса, встрепанными волосами, и безумными колдовскими глазами Лили, Сириус констатировал: — А мы и без этого предателя крепкой мужской дружбы славно повеселимся! Виданное ли дело, чтобы мы бросили тебя в полнолуние! Ремус удивленно обернулся – такого раскола он не ожидал. Как бы сильно не расходились Сириус и Джеймс во мнениях по какому-либо вопросу, Блэк всегда отступал, либо принимая джеймсову точку зрения, либо просто прекращая спор. А сейчас он откровенно бунтовал, бросал Джеймсу вызов. Как тогда, единожды, в купе Хогвартс-экспресса. Будь Джеймс тем же упрямым вспыльчивым мальчишкой, он бы сейчас накинулся на Сириуса и наподдал ему хорошенько. А впрочем, им он и был, просто годы сделали свое суровое дело, привив Джеймсу презираемую им привычку, сначала обдумывать ситуацию, а лишь затем действовать. Поттер, сделав пару глубоких самоуспокоительных вдохов, взглянул в цепко ощупывающие его лицо блэковские глаза и спокойно проговорил: — И как ты себе это представляешь? Бродяга, ты, безусловно, силен, но в случае чего, один ты с Луни не справишься! Это «в случае чего» совершенно недвусмысленно напомнило Ремусу, на какой риск шла вся их четверка, устраивая эти нелепые полнолунные вылазки. Впору было хвататься за голову и идти признаваться Макгонагалл или прямиком директору, во всех грехах. От тягостного самобичевания Ремуса отвлек резкий, словно свист хлыста, блэковский ответ: — Не тебе решать, с чем я могу справиться, а с чем нет! Сначала со своей жизнью разберись! Хуйни-то в ней валом! Ремус недоуменно переводил взгляд с Сириуса на Джеймса, замерших друг напротив друга, словно пара крупов перед схваткой. Губы Джеймса были крепко стиснуты и с них срывалось тяжелое с присвистом дыхание, а Сириус казалось, готов был вот-вот разъяренно вздыбить шерсть на загривке и злобно зарычать. И самое главное, он мог сделать это. Ремус, вклинившись между бросавшими друг на друга остервенелые взгляды противниками и для пущего привлечения внимания положив ладони на неровно вздымавшиеся грудные клетки, примирительно улыбнулся и заключил: — Все, брейк! Вы, что, совсем спятили?! Чего вы бросаетесь друг на друга, как книззлы по весне?! Сириус перевел на него горящий яростью взгляд и раздраженно рявкнул: — А что, я не прав, что ли?! Лезет в чужую жизнь, решает за нас, что нам делать, командует! Мы не армия из твоих преданных фанатичек, Поттер! — рявкнул… и впился в Ремуса взглядом в поисках поддержки. Было неловко вставать на чью-то сторону, слишком дорог был люпиновскому сердцу каждый из этих импульсивных несдержанных идиотов. Обойтись меньшей кровью было попросту невозможно, равно как, и разорваться на две части. Оставалось только попробовать перевести все в шутку: — Бродяга, Сохатый прав. Я смогу пару-тройку ночей провести без вашего неусыпного надзора. И, видит Мерлин, я уже заранее счастлив такой возможности! Все-таки денно и нощно не расставаться с такими раздражающими субъектами как вы, это огромный труд, а я никогда не отличался особой к нему страстью. Казалось бы, все сказано правильно, именно так как должно, но синие блэковские глаза, вдруг полыхнули нешуточной обидой и нескрываемым презрением: — Ты… — коротко взрыкнул он, и подался вперед, будто собираясь вцепиться в шею Ремуса и начать душить его. Душить долго, больно и изо всех сил, пока люпиновские легкие, отчаявшись втянуть хоть крупицу столь необходимого кислорода, не прекратят функционировать. Душить так, будто Ремус одной-единственной фразой смог перечеркнуть все то, что их связывало. Ремус уже чувствовал у себя на шее прикосновения подушечек шершавых блэковских пальцев, но внезапно все закончилось: из взгляда Сириуса ушла муть безумия, а сам он отпрянул в сторону. — Ну и оставайся в таком случае один, правильный ты наш! — процедил сквозь зубы, и ни минуты не раздумывая, развернулся на сто восемьдесят градусов и бросился вон из гостиной. Стена уже с минуту как стала цельной, а Ремус и Джеймс все никак не могли найти в себе сил, отвести взгляд от каменной плиты, закрывшей портретный проем, в который только выскочил разъяренный Блэк. Затянувшееся молчание, словно душной простыней окутавшее друзей, внезапно вспорол звонкий девичий голосок: — Ребят, вы чего застыли? Что-то случилось? — Лили стояла совсем рядом с двумя оставшимися в гостиной Мародерами, не обделяя внимательным цепким взглядом ни одного, ни другого. Джеймс словно отмер, окидывая ее стройную фигурку жадным обожающим взглядом: — Нет, что ты! — поспешил возразить он, — Просто не сошлись во мнениях с Сири… по одному несущественному вопросу, — быстрый предостерегающий взгляд Джеймса, брошенный в сторону Ремуса, одновременно и просил прощения и выказывал как сильно Поттер страшится возможных необдуманных слов друга и эванской непредсказуемой реакции на них. А Ремус… просто предпочел смолчать. Совершенно отстраненно он следил за тем, как Джеймс вьется вокруг Лили, осыпая ее подчас неловкими и неуверенными, но кажется вполне искренними комплиментами. А в голове на все лады звучало: «несущественному вопросу…», «несущественному вопросу!», «несущественному вопросу?»… Так ли «несущественному»? Для Ремуса этот «вопрос» был основой существования вот уже как с десяток лет. Странно, но обиды на глупого влюбленного Джеймса не было, была какая-то нечеловеческая – полно, будто он человек – усталость и категоричная разбитость. Он опасливо покрутил головой, разминал затекшую шею и бросил алчущий взгляд на лестницу в спальню юношей. Ужасно хотелось просто завалиться на кровать, задернуть тяжелый золотисто-алый полог и ни о чем не думать, но сегодня сама судьба не давала ему подобной возможности. Ночь полнолуния, будь она неладна! Ремус утомленно вздохнул и, не желая более лицезреть шумную парочку, произнес: — Джейми, ты конечно прав, и Лили сегодня просто на диво хороша, — Ремус отвесил шутливый поклон в сторону Эванс, — Но если вы с ней прямо сейчас не отправитесь в Хогсмид, то ее красота вам ничем не поможет – все свободные столы, как в Метлах, так и у Паддифут будут заняты. Лили бросила на него быстрый понимающий взгляд и с улыбкой подхватила Джеймса под руку. — Идем Поттер, ты ведь обещал мне сегодня что-то особенное, а пока в дифирамбах моему внешнему виду, я не узрела ни одной незнакомой. Ремус. — проходя мимо, свободной рукой, она едва ощутимым прикосновением сжала ремусову руку, в извечном жесте поддержки и участия. Совершенно удивительная девушка. Ремус уже давно заметил, что Лили Эванс всегда старалась компенсировать обделенным, утешить страдающих, поддержать обиженных. Она, единственная из всего их потока, открыто восставала против издевательств, коим компания Мародеров подвергала Снейпа. Поначалу Ремус думал, что это лишь от природного желания остановить любую несправедливость, но, как открылось позднее, дело было не только и не столько в этом. Правда была в том, что Эванс и Снейп, знали друг друга еще задолго до Хогвартса, и (трудно в это поверить) даже дружили. Снейп ассоциировался со словом «дружба» столь же сильно, как дементор со словом «тепло», то есть никак. Совсем не ассоциировался, если быть предельно честным. И от этого практически невозможно было поверить на первом курсе россказням пары гриффиндорок о том, что «...Лили и Северус дружат, ох как это трогательно. А в поезде поругались, ну с кем не бывает, помирятся еще». Видимо восторженные глупышки перечитали романов о том, что дружба и любовь меняют человека, и Снейп обрел в их глазах все регалии нуждавшегося в этих переменах. Впрочем, их запал пропал уже на первых, совместных для Гриффиндора и Слизерина, занятиях по Зельеварению. Снейп с отвратительнейшей ухмылкой отвечал на вопросы преподавателя, с явным превосходством косясь в сторону гриффиндорцем в целом и не обращая ни малейшего внимания на, отдельно взятую, некогда обиженную его словами, гриффиндорку. Образ романтического героя не выдержал подобного издевательства и лопнул как пузырь с гноем бубонтюбера, о свойствах которого так вдохновенно вещал Снейп. Уже вечером того же дня в гриффиндорской гостиной, ватага первокурсников, уже вовсю обсуждала сальные волосы, огромный нос и отвратительный характер Северуса Снейпа. А на Лили Эванс косилась с плохо скрываемой жалостью и удивлением, недоумевая, как такая солнечная девчонка могла терпеть рядом с собой присутствие столь неопрятного и невоспитанного субъекта. Вопреки разнообразным, но в целом предвещающим странной дружбе конец, мнениям, Лили и Снейп помирились и даже смогли нормально общаться. Ходили вместе в Хогсмид, сидели рядом в библиотеке, ставили какие-то совместные опыты в области Зельеварения, результаты которых, даже для сведущего Ремуса, оставались совершенно неясными. Дружба, которую не смогли разрушить ни межфакультетная вражда, ни ужасный характер одного из ее участников и категоричность вкупе с неприятием чужих точек зрения другой, рухнула от одного-единственного, сказанного в запале слова. Говорят, «на правду не обижаются». Что же, правда правде рознь, и некоторые слова не стоит произносить вслух, и снейпова «грязнокровка», относилась именно к этой категории. Разрыв всяческого общения между Эванс и Снейпом, дал Джеймсу именно тот один мизерный шанс, которого ему так не хватало, и неглупый Поттер не преминул им воспользоваться. В отличие от Сириуса, Ремус был рад за друга, но это не отменяло того, что именно из-за Лили Эванс, Люпин был сегодня обречен на одиночество. Как же быстро привыкаешь к хорошему! Еще пару-тройку лет назад, он и подумать не мог, что в ночи полнолуния у него может быть какая-то компания, а теперь уже не мыслит без нее своего существования. Ремус невесело усмехнулся и направился в комнату: следовало подготовиться, сегодня ему предстояла длинная ночь. *** Хижина встретила его суховатым дыханием, отдававшим трухлявым деревом и засохшей кровью. До превращения оставались считанные минуты, и он тихо шепнул: — Аufero Indumentum.* — послушная заклинанию, одежда стремительной волной схлынула с тела, оставляя его нагим и совершенно беззащитным в своей непривлекательности. Ремус был очень худ, сквозь бледную кожу явственно проступали ребра; казалось бы, ничем не примечательные грудь и спину в нескольких местах пересекали шрамы от рваных ран, совершенно жуткие на вид; низ, практически полностью лишенного рельефности живота, заканчивался пучком светло-русых волос, под которым мирно покоился, прямо сказать, скромных размеров член. Единственное, что еще можно было бы отнести к списку достоинств тела Ремуса Люпина, так это невероятно длинные, ровные и стройные ноги, практически полностью лишенные растительности. Но, Мерлиновы штаны, он был парнем! У парней просто не должно быть таких ног. Так о каком тогда достоинстве может идти речь. Внезапно, сквозь щель в заколоченном окне, мелькнул переливами перламутра, кому-то, быть может, показавшийся бы прекрасным луч. Для Ремуса же этот луч был подобен гибели. Тело пронзила жуткая боль, казалось, что каждая мышца рвалась на части, каждая кость дробилась в крошево, каждая клеточка кожи переплавлялась в нечто иное. В хижине не имелось зеркал, но Ремус и без них знал, что конкретно с ним происходило. Челюсть выдвинулась вперед. Голова удлинилась и расширилась, тело тоже. Плечи сгорбились. На лице и на руках стремительно отрастала шерсть, ладони превратились в когтистые лапы. И тогда Ремус горько завыл, чувствуя, как мало-помалу человеческие мысли уходят из его головы, оставляя место лишь животным инстинктам. Пришла пора безумия. Сколько прошло времени с момента обращения, до того сладкого мига, когда сознание оборотня затуманил непревзойденный аромат близкой человеческой плоти? Кто знает. «Тудум-тудум-тудум», — гулко застучало сердце. Кадык на шерстистой шее нервно дернулся, ноздри затрепетали, втягивая безмерно прекрасный запах. Зверь сглотнул стремительно набежавшую слюну и подкрался вплотную в двери, прячась в темном закоулке возле стены. Кто-то, источавший целый спектр различных ароматов, в основном резких, травянистых, осторожно, но неумолимо приближался к комнате, скрывавшей в своих недрах оборотня. Жажда крови, требовала немедленно кинуться в коридор и разорвать в клочья, так внезапно дарованную судьбой пищу, но инстинкты подсказывали, что сделать это невозможно. На всей внутренней поверхности комнаты, был наложен целый ворох различных сдерживающих и отбрасывающих чар, которые Дамблдор постоянно обновлял, и снять их можно было только с помощью волшебной палочки, воспользоваться которой в волчьем обличье было совершенно нереально. Шаги раздавались все ближе, чуткий звериный слух улавливал каждый шорох. Ближе, еще ближе. Вот уже послышалось рваное опасливое дыхание. Внезапно проявился еще один запах. Свежий, с примесью аромата обработанной древесины, сливок и алкоголя, явно отличавшийся от предыдущего, но не менее аппетитный. А следом послышался оглушительный топот пары ног и срывающийся от быстрого бега голос, показавшийся оборотню смутно знакомым: — Снейп, стой! Куда ты прешься, мать твою! Звук шагов обладателя первого запаха тоже замер, и зверь едва не взвыл от огорчения, только то, что этим он бы целиком и полностью выдал свое убежище, позволило ему сдержаться. Резкий голос, с пробивающимися триумфальными нотками, выкрикнул: — А не пойти ли тебе громамонту в зад, Поттер! Сейчас я узнаю, что вы – уроды, скрываете, и ты меня не остановишь! Оборотень приготовился к броску, услышав эхо быстрых шагов прямо под дверью. Чуткий слух улавливал даже ток крови в сосудах добычи — так близко, так сладко. Дверь распахнулась, явив взгляду самую прекрасную из всех виденных когда-либо зверем картин. Еда! Свежая, прекрасная, сладостная, обещающая скорое блаженство. Можно даже сказать нирвану. Оставалось только взять так щедро дарованное. Оборотень рванул вперед — он не мог пересечь зачарованную черту, отделявшую место его заключения от коридора, но втянуть жертву внутрь комнаты — вполне. Одновременно с этим, из темноты паническим всхлипом прозвучало: — Stupefy! Он не успел! Заклинание поразило его всего за мгновение до того, как когти должны были с нежной осторожностью скользнуть в грудную клетку, сокрытую под чернотой мантии. Зверь тоскливо взвыл, чувствуя, как удушливой волной магии его сковывает по рукам и ногам и отбрасывает прочь от двери. Когда несколькими секундами позже он распахнул глаза, добыча, его законная добыча, терпкий манящий вкус которой он уже ощущал на языке, была вне досягаемости. Он зарычал и кинулся к двери. Острые когти полоснули по дверному косяку, вспарывая твердое дерево с той же легкостью, что нож подтаявшее масло. Мечась около проема, оборотень бросал жадные ненасытные взгляды на двух, недоступных для него сейчас представителей людского племени. Внезапно взгляд выхватил из общей мешанины красок, запахов и форм испуганные темные омуты, глядя в которые невозможно было понять разросся ли зрачок до непомерных размеров, полностью поглотив радужку, или же эти глаза сами по себе такого невыносимо черного цвета. Цвета бездны. Зверь втянул в легкие аромат обладателя необыкновенных глаз, разложил его на составляющие: винную терпкость бледной кожи, мандариновую сладость тонкогубого рта, перцовую остроту подмышечных впадин, полынную горечь ушных раковин и паха. Прочел в чужом взгляде путаные эмоции: страх, возбуждение, удивление. И… внезапно вспомнил. «Северус Снейп!», — истошно выкрикнуло подсознание, и на какой-то краткий миг Ремусу удалось перехватить контроль над своим телом и разумом. Он бессознательно шагнул вперед, в попытке успокоить выбитого из колеи однокурсника. Из звериной глотки, неспособной исторгнуть подобие людской речи, вырвалось лишь жалкое рычание, которое только и сумело, что еще сильнее испугать Снейпа. Если бы Джеймс не поддерживал его, то Снейп бы уже давно рухнул, если не в глубокий обморок, то уж банально на пол – наверняка. — Узнал? — между тем, хрипловатым от недавнего выкрика голосом, до странности спокойно поинтересовался Поттер, — Тогда идем, думаю, ты уже вдоволь насмотрелся. Снейп не упирался – видимо в слишком сильном шоке прибывал, — он покорно развернулся спиной к двери, и как только контакт с двумя гротами, в которых так легко застрять навсегда, исчез, Ремус почувствовал, как вновь теряет власть над своим телом и разумом. Власть, которую никогда и не надеялся обрести в одну из ночей, подобных этой. Зверь горько завыл, провожая золотисто-янтарными глазами упущенную добычу. *** Это произошло ровно три дня спустя. Усталый и опустошенный полнолунием и долгим эмоционально насыщенным разговором с директором – в ходе которого было решено позволить Ремусу продолжить обучение, а Сириуса «наградить» ежедневными отработками у Филча до самого конца учебного года – Ремус беспрестанно «клевал носом», даже не пытаясь вслушиваться в лекцию профессора Бинса. Тот заунывно вещал что-то о восстании гоблинов в 1789 году, и под его монотонный ровный голос так хорошо засыпалось. Рядом уже сладко посапывал Питер, а впереди, положив голову на ладони, дремали Джеймс и Сириус. Скомканная записка угодила в висок, к слову – пребольно угодила. Ремус, обвел классную комнату внимательным взглядом, недоумевая, кто из сонных однокурсников мог найти в себе желание взять в руки перо на Истории магии. Развернув смятый пергамент, он заскользил взглядом по строчкам, прописанным мелким и аккуратным (можно даже сказать каллиграфическим) почерком. Как только до него дошел смысл написанного, он мгновенно вскинулся, разыскивая в неудержимо клонящихся к партам макушках так хорошо знакомую с неопрятными темными прядями. Это оказалось даже слишком легко, Снейп, единственный из всех, и не думал о расслабленности. Он сидел как на иголках и не сводил напряженного взгляда широко распахнутых обсидиановых глаз, с профессора Бинса. Тем самым еще сильнее выказывая свою нервозность. Словно почувствовав внимание к своей персоне, Снейп вздрогнул и едва заметно кивнул в ремусову сторону, подтверждая за собой авторство записки. Ремус, пораженный этим кивком, не нашел иного выхода, кроме как вновь вернуться к написанному: «Люпин, жду тебя сегодня в семь вечера на квиддичном поле. Приходи один. Это важно» Ни подписи, ни каких-либо других опознавательных знаков текст послания не содержал, но Люпин подспудно ждал от Снейпа действий подобного рода, поэтому и не удивился. Было понятно, что так просто тот случай Снейп не оставит, не из того теста сделан. То, что он отступил в кабинете Дамблдора, едва услышав из директорских уст намек о возможности получения стипендии имени Основателей, ничего не значило — любой бы отступил. Уж кто-кто, а Дамблдор явно был в курсе того, что у Эйлин Снейп не было ни малейшей возможности оплачивать дальнейшее обучение сына в Лондонской Высшей Школе Алхимии и Зельеварения. Разве возможно было, для практически потерявшего надежду, упустить такую возможность? И взамен на что! На сущий пустяк — молчание. Снейп согласился даже слишком поспешно. Стоящий рядом Сириус, судьба которого уже была решена, позволил себе осклабиться, в его голове явно зрел план дальнейших насмешек над продажной «Нюньчиковой» шкурой. А Ремус поймав на выходе взгляд, наполненный затаенной злобой, понял, что все еще не закончилось. Так и вышло. Снейп пришел первым. Когда в поле зрения Ремуса попало привычное разноцветье квиддичных трибун, на скамейках Слизерина уже зябко ежилась, облаченная в черное, долговязая фигура. Ремус повел плечами, стряхивая с них ознобность позднеосеннего вечера. Холодные порывы ветра продували стадион со всех сторон, рвали в разные стороны полы тонкой осенней мантии, срывали с шеи теплый шарф желто-алой расцветки, пробирались в штанины колючих шерстяных брюк. Ремус взбежал вверх по лестнице, вплоть до ряда, в котором сидел Снейп. Если внизу на поле, с пожухлым газоном, ветер был хоть и нахальным и нагловатым, но гостем, то здесь, на трибунах, он явно чувствовал себя полноправным хозяином. Сколько просидел тут Снейп, и почему до сих пор не уподобился ледяной статуе? Ремус остановился возле застывшего сокурсника, не решаясь потревожить его безмолвие. Снейп отмер сам. Он внезапно вздрогнул, словно скидывая с себя сеть каких-то мудреных чар, и обратил на Ремуса нечитаемый взгляд: — Ты пришел, — констатировал безразличным тоном. Таким, чтобы сразу стало ясно: не приди Люпин на встречу, он бы ни на драхм не расстроился. — Как я мог не прийти, — усмехнулся в ответ Ремус, сглотнув комок, во внезапно пересохшем горле, — А ты что всегда, приглашая кого-то на встречу, надеешься на то, что человек не придет? — Нет, Люпин, все только для тебя, гордись! — колко сверкая глазами парировал Снейп. В его голосе явно начали превалировать раздраженные нотки, и это безумно понравилось Ремусу. Он был согласен на любые эмоции со стороны собеседника, лишь бы не безразличие. — Горжусь, — спокойно ответил он, и внутренне усмехнулся — на лице Снейпа появилось настолько потрясенное выражение, что просто словами не описать. Только «внутренне»? Скорее всего, нет. Видимо, какая-та тень улыбки все же позволила себе проявиться на лице, потому что Снейп враз напрягся, сжал губы в тонкую бледную линию и сунул ладонь за пазуху, не иначе как за палочкой. Иначе? Нет, точно иначе! Ремус удивленно наблюдал за тем, как собеседник достал из внутреннего кармана мантии колбу с, отвратительным на вид, густым варевом. Достал и принялся неосознанно поглаживать, нагревшееся за пазухой, стекло. Не глядя в сторону Ремуса, и даже, казалось бы, не к нему обращаясь, он негромко проговорил: — Назови мне хоть одну причину, почему я должен отдать это тебе, Люпин. Причину? Что за бред! — Снейп, ты что, окончательно помешался на своих зельях? Назови мне хоть одну причину, почему я должен принять что-то из твоих рук. — передразнил Ремус. Снейповы глаза полыхнули ничем не замутненной яростью. — Вот значит как? — практически неслышно прошипел он, уподобляясь в этот момент символу своего факультета, — Что же, в таком случае не стану тебя задерживать. Порывисто приподнявшись со скамьи, он попытался обогнуть Ремуса, чтобы добраться до лестницы, но тот, уже жалея о сорвавшихся с языка словах, преградил Снейпу путь, да еще, к тому же, и сжал тонкие запястья в едва ли не нежном захвате. — Постой, — проговорил осторожно, словно пытаясь успокоить встревоженного пегаса, — Не уходи, я был не прав. Снейп дернулся, как от ожога, и панически забился, вырывая руки из хватки, не сдерживая рвущееся с языка, почти истерическое: — Люпин, ты совсем охренел?! Что ты меня хватаешь?! От меня теперь должно быть псиной за милю несет!... Едва эти слова прозвучали, как Снейп испуганно замер, а внутри у Ремуса что-то оборвалось. В очередной раз. Казалось бы, к чему так остро реагировать на резкие слова, ведь он, Ремус, и не ждал иного от сегодняшней встречи. Но нет: полоснуло, будто ножом; зацепило, как крючком; захолонуло сердце леденящей сосущей болью. — Псиной, — спокойно, даже отстраненно повторил он, — И о чем же ты хотел поговорить с псиной? Мы же человеческому языку не обучены. Ему даже не был интересен ответ Снейпа, ему вдруг стало все совершенно неинтересно. Безразличие – даже апатия – затянуло вязкой болотной жижей. Ответные слова Снейпа доносились словно сквозь слой ваты: — Я не хотел говорить что-то подобное. Я вообще не хотел говорить! Но ты!.. Да пошел ты! Всегда стараешься задеть меня, зацепить! Что я тебе-то сделал?! Снейп совершенно безумен в своей обличительной речи: уж кто-кто, а Ремус никогда не старался «задеть» или «зацепить» его. Не дай Мерлин! Перед другими не выгораживал, не пытался защищать — это другой вопрос, это было. Но сам никогда не затрагивал. Между тем Снейп и не думал останавливать поток своих излияний, распаляясь все сильнее: — Херовы уроды! Мало вам было всего, что вы мне уже сделали?! Так нет, вам нужно было еще и на корм меня пустить! Что Люпин, голод замучил, дай, думаешь, Нюнчиком закушу, все равно от него никакого проку! Так что ли? Ненавижу! Как же я вас… Снейпова истерика что-то порушила в Ремусе. Видит Мерлин, он не хотел этого сделать! Что его толкнуло? Кто знает… Просто в тот момент он не мог иначе. Он просто шагнул к Снейпу, просто заключил того в крепкое надежное объятие и просто поцеловал. Забыв о словах Снейпа про «псину», отбросив в сторону мысль, что они оба все-таки парни, не думая о том, как могут отреагировать на подобное друзья, если им, не приведи Мерлин, случится увидеть этот поцелуй. Он лишь чувствовал, осязал, если хотите. Все стало таким четким и ясным. Разомкнутые губы обладали совершенно потрясающим вкусом. Яркая травянистая свежесть, тонкая кофейная терпкость, не приторная вересковая сладость – все слилось воедино, и все это был Северус Снейп, кто бы мог подумать. Расширенные от явного шока зрачки, слегка приоткрытые – казалось бы, в явном приглашающем жесте – губы, вяло вдавившиеся в плечи руки. Что Снейп хотел сделать сильнее, оттолкнуть или прижаться еще ближе, Ремус так и не понял. Он ласкал кончиком языка внутреннюю сторону временно покорных губ, не решаясь проникнуть дальше, поглаживал ладонями напряженную поясницу, и втягивался в изучение этого нового для него, совершенно безумного «фолианта», под названием Северус Снейп, все глубже. Снейп не дал ему увлечься. Он с усилием отвернулся, закрутился в руках как полоз, и когда все же смог их с себя скинуть, отскочил в сторону… Спешно вытирая рот тыльной стороной ладони и гадливо отплевываясь. Брезгует, все верно, разве могло быть иначе. С отстраненным любопытством самоубийцы Ремус ждал, когда Снейп сможет облечь свои эмоции в слова. Пока же тот только по-рыбьи разевал рот, отрывисто громко дыша. Его впалые щеки были расцвечены тенями нездорового кирпичного оттенка румянца. — Ты совсем охуел, Люпин?! — выкрикнул он, наконец, ошеломленным срывающимся голосом. Свершилось! Как предсказуемо. Снейп замолк, кажется, всерьез ожидая ответа на этот свой вопрос. Перебьется, разумеется. Не дождавшись реакции, он попробовал еще раз, попутно, видимо вспомнив о своей магической сущности, выхватив палочку из внутреннего кармана и направив ее на Ремуса: — Что это сейчас нахуй было? — проговорил гораздо более сдержанным – но таким, чтобы сразу стало ясно, что от вопроса не отвертеться – тоном. Ремус сделал глубокий вдох, успокоив таким образом внезапно взбунтовавшиеся внутренности во главе с неуемной сердечной мышцей. — Эксперимент… — то ли спросил, то ли ответил. Он и сам сомневался в своих словах, что уж говорить о Снейпе. Тот сжал губы в тонкую линию и выплюнул: — Что блять за «эксперимент»? Ремус холодно усмехнулся, и, слегка кривляясь, пояснил: — Просто, знаешь ли, в книгах часто пишут, что для успокоения впавшей в истерику девицы, нужно ее поцеловать. Давно хотел проверить. А ты сегодня, ну чисто барышня во время припадка… Снейп бросил на него полный отвращения и гнева взгляд: — Извращенец! Гребаный ебнутый извращенец! Не смей ко мне больше подходить.. — процедил сквозь зубы и, оттолкнув Ремуса в сторону, быстрым шагом направился прочь от «экспериментатора», но внезапно, словно налетев на какую-то преграду, на пару секунд замер в нерешительности… А затем развернулся назад. Сделав пару шагов в направлении Ремуса, Снейп взмахнул палочкой и почти беззвучно шепнул: — Accio фиал. В подставленную ладонь откуда-то из-под скамьи влетела уже порядком подзабытая Ремусом склянка, с которой собственно все и началось. Снейп в нерешительности покрутил ее в руке, а затем рассек воздух и взмахнул палочкой, подвешивая склянку прямо перед люпиновым лицом. — Это волчелычное, ты можешь взять его, причем даже не «из моих рук», — он зло ухмыльнулся, но продолжил, — Видит Мерлин, после сегодняшнего, я бы для тебя шерсти книззла во время сезонной линьки пожалел. Сдать бы тебя отделу по контролю и дело с концом. Но наш всепрощающий маразматик не оставил мне выбора. Не хочу, чтобы ты сожрал меня или еще кого-нибудь в очередной раз отрастив шерсть и когти. Ремус, мозг которого выхватил из всей снейповой тирады лишь одно слово «волчелычное», потрясенно уставился на склянку с зельем, словно в ней был, как минимум напиток гарантирующий выпившему бессмертие. Впрочем, для Ремуса это практически так и было. — Волчелычное? — прокаркал он, внезапно севшим голосом. Рука, словно не подчиняясь командам мозга, сама потянулась вперед. Пальцы сомкнулись вокруг пузатого флакона, поглаживая толстое стекло, словно величайшую в мире драгоценность. — Спасибо… и извини, — добавил он, вспомнив о том, как нагрубил Снейпу в самом начале разговора. И потом. Снейп скривился и сухо ответил: — Не стоит. Будь моя воля, не видать тебе этого зелья, как моргановой подвязки. Как принимать знаешь? Ремус зачарованно кивнул. Что бы там не говорил Снейп, какими бы словами он не крыл Мародеров в целом и его, Ремуса, в частности, сейчас имело значение лишь то, что благодаря ему у Люпина появился шанс. И он определенно собирался им воспользоваться. — Зелье должно быть свежесваренным. Если выдержать его более тридцати суток, распадется корень ириса плотоядного, тем самым перестав стабилизировать ядовитые свойства аконита. Мне придется варить его раз в месяц, к очередному полнолунию, — между тем продолжал вещать Снейп, — Не хочу видеть рожу кого-то из вашей шайки чаще, чем того требует расписание, поэтому нужную дозу буду оставлять здесь. Он показал рукой на еле заметную щель между двумя скамьями. — Забирать будешь за четыре дня до часа икс. Все Люпин, вводная часть закончена, — припечатал он, а затем, словно не удержавшись, добавил, — И держись от меня подальше. Напоследок вскользь мазнув взглядом по ремусовым губам, Снейп резко развернулся и устремился вниз по лестнице, к замку. Оставив Ремуса в ошеломленной эйфории переводить взгляд с удаляющегося юноши на зелье в своей руке. *** Снейп сдержал свое слово. Волчелычное появлялось исправно перед каждым полнолунием. И оно действовало! Действительно действовало! И именно так как было должно. Ремус задавался вопросом: неужели Снейп настолько переплюнул Слагхорна в вопросах Зельеварения, что смог сварить зелье тому неподвластное? То, что нынешний хогвартский преподаватель Зелий не мог сварить противоядие от болезни Ремуса, тот узнал еще на третьем курсе, когда впервые прочел в Вестнике Зельевара о патенте выданном Дамоклу Берби. Тогда он, не чуя под собой ног, помчался в кабинет Слагхорна, будучи не в силах поверить, что такое возможно. Но надежда, уже наглым завоевателем вторглась в самое сердце, заставляя его трепетать, в спешке пропускать удары, но биться-биться-биться! Может ли разочарование раздавить под своей тяжестью? Ремус точно знал ответ, может! Именно таким он себя почувствовал в тот момент, когда Слагхорн с сокрушением развел руками и сообщил ему, что рецепт слишком сложен, а ингредиенты слишком дороги и редки, для ежемесячного использования, — раздавленным, разбитым, в который раз погребенным под собственными бесполезными надеждами. Он тогда заставил себя выкинуть из головы мысль о противоядии, к чему растравлять несбыточные мечты? Если уж бессменный хогвартский мастер Зелий, был не в силах помочь ему, то кто бы мог оказаться в силах. И вот, три года спустя, выяснилось, что Снейп мог. Тот самый Снейп, которого друзья Ремуса травили на протяжении всех шести лет обучения. Признаться, Снейп и сам не был чист. Он частенько цеплял кого-то из Мародеров – чаще всего Сириуса или Джеймса – первым, не гнушался подлых приемов, вроде заклятия в спину или лишнего компонента в зелье. Единственное, что нельзя было отбросить, так это неравенство возможностей. Одиночка – слизеринец, при всем желании не мог выстоять против двух, а порой – если Питеру удавалось воскресить в памяти что-то полезное – и трех гриффиндорцев. Но подлые приемы и удары исподтишка в любом случае не делали Снейпу чести. Этот Снейп рычал и плевался «ядом». Этот Снейп знал больше темных заклятий, чем иной опытный бывалый аврор. Этот Снейп ходил по Хогвартсу с непроницаемым выражением на бледном лице, гордо задирая крючковатый нос. Чужой равно как для выходцев из других факультетов, так и для слизеринцев. Но был и другой Снейп. Тот, которого по стечению обстоятельств довелось увидеть лишь одному Ремусу. Этот Снейп мог банально сорваться на истерику. Этот Снейп говорил то, что думал и не считал зазорным открыто проявлять собственные эмоции. Этот Снейп не умел целоваться, и отчаянно краснел при любом мало-мальски близком контакте. Сколько различий между двумя ипостасями одного и того же человека. Ремус смог уловить лишь самые поверхностные – слишком коротким было его знакомство со «вторым» Снейпом. Но тот ему определенно нравился. Даже очень. Это не было нормальным. Ремус убеждал себя, что это морок, приворот, наговор, да просто банальная блажь! Не может случиться такого, что после всех злоключений из-за собственной ненормальности, он вот так вот просто попрал все данные себе обеты и втрескался в парня! Даже думать об этом было жутко. Ну, поцеловал, ну и Мерлин с этим! Плюнуть и растереть! «Плюнуть и растереть» не получалось. Хотя и не должно было получиться, ведь началось все совсем не с поцелуя. Зачем в и без того не лишком простой жизни Ремуса возникли все эти сложности? Зачем именно появление столь ненавистного компании Мародеров человека позволило ему впервые подавить в себе зверя? Зачем было вышибающее дух скрещивание двух взглядов в визжащей хижине? Зачем ноздри с такой готовностью затрепетали, втягивая в себя потрясающий сладковато-терпкий запах? Зачем слово «нежность» стало так гармонично созвучным с именем Северус Снейп?.. Ремус растворялся в Снейпе. Как кусок сахара в чашке огненного черного кофе, как щепоть соли в кипящей воде, как слиток золота в колбе маггловской царской водки. Список можно продолжать до бесконечности, но вы, скорее всего и без того прекрасно поняли, что Ремус Люпин целиком и полностью помешался на Северусе Снейпе. И чем больше усилий Снейп прилагал к тому, чтобы избегнуть неразлучный квартет Мародеров, тем сильнее и острее было желание Ремуса иметь того перед своими глазами. Хотя со временем Ремус начал с ужасом осознавать, что присказка «перед своими глазами» как-то сама собой отвалилась. И тогда начался ад. Личный ад Ремуса Люпина. *** — Теперь ты знаешь, — тихо закончил Люпин, бессильно опустив голову. — Я не такой как все. Причем я не гей и не бисексуал. Я гребаный буйно-помешанный снейпосексуал! Так что, дело не в том, что ты для меня не слишком умна, или не слишком красива. И даже не в том, что ты – девушка. Просто тебя зовут Нимфадорой Тонкс. А не Северусом Снейпом. Черт, я не знаю, как это объяснить! Я — урод, Тонкс! Прости меня... — он вскинулся и посмотрел Тонкс прямо в глаза, видимо ожидая, какой угодно реакции от неприязни, до откровенного отвращения. А она сидела, замерев и не зная, что сказать. Было практически невыносимо пропускать через себя эмоции столь близкого человека. Она всегда знала, что существование Ремуса не было безоблачным, просто не могло быть, учитывая то, каким гонениям Министерство подвергало всех оборотней. Но чтобы настолько! И ведь Люпин распахнул перед ней окно с панорамой лишь части своей жизни, причем явно далеко не самой ужасной. Она прекрасно понимала, что Ремус рассказал ей это не для того, чтобы вызвать участие, или, упаси Мерлин, жалость. Он просто не хотел, чтобы она обросла лавиной комплексов из-за его отказа. В этом был весь Люпин, думал о чувствах других гораздо сильнее, чем о своих собственных. Но Тонкс хотела затронуть его чувства. Чтобы там ни было в прошлом, в настоящем он все еще желала Ремуса. И любила его. — «Не Северус Снейп», говоришь? Ты так сильно в этом уверен? — со скованной усмешкой проговорила она. По мере произнесения этих слов ее внешность менялась, она не видела этого, но была полностью уверена в своих способностях. Лицо Ремуса ошеломленно вытянулось, он широко распахнул глаза, глядя, как на месте миловидной розововолосой девушки, с задорными карими глазами и неизбывной курносостью, как по волшебству – хотя почему «как»? – материализовалась причина его многолетнего «буйного помешательства». С трудом разлепив непослушные губы, он прохрипел: — Какого хрена ты делаешь? Тонкс улыбнулась, заранее зная, что на этом лице улыбка будет выглядеть скорее как злобная усмешка, но она просто не могла не улыбаться, ведь решение «проблемы» найдено, путь Ремус еще и не понял всей гениальности ее плана. — Соблазняю тебя, — проговорила она глубоким мягким голосом. Проговорила и поразилась! Вряд ли кто-либо, да даже сам Снейп, знал, что этот голос мог так звучать. Ремус же замер, как бандимен перед книззлом, зачарованно вглядываясь в ее глаза. Тонкс потянулась к нему первой. Пришлось склониться, ведь сейчас она была существенно выше Ремуса. По скулам мазнули темные, слипшиеся пряди, и девушка внутренне скривилась от отвращения. Неужели это может хоть кто-то найти возбуждающим? Неужели Ремус находит?! Но тут ее губы, наконец, ткнулись в чужие, и все мысли резко вынесло из головы, оставив только одну: Мерлин, как же хорошо! На мгновение она замялась, но потом нерешительно надавила, безмолвно упрашивая ответить. И Ремус, коротко выдохнув, раскрылся. Это было какое-то безумие, никогда еще Тонкс не чувствовала такого всепоглощающего восторга. Что-то на грани эйфории. Внутри все вздрагивало, по спине табунами метались щекотные мурашки, в паху сладко тянуло и сжималось. Ремус позволил ей вести. Он отвечал на каждое движение, каждую порывистую порой резковатую ласку, и казалось даже на каждую мысль. С упоением обласкивая выпуклости и впадинки десен, подвергая самому тщательному изучению сладкую шероховатость языка, собственнически толкаясь в мягкую гладкость неба, в запале прикусывая бледность тонких губ — Тонкс вырывала из горла Люпина совершенно невероятные вскрики и стоны. Он целовался так, будто это был совершенно новый для него опыт. Раскрывался, подавался вперед, ластился, обмякал в объятьях. Поцелуй разительно отличался от их предыдущего. Да что уж там, и рядом не стоял. Все оборвалось в одночасье. Мир будто схлопнулся, когда Ремус, опомнившись, застыл. Она не стала настаивать — отстранилась мгновенно, не выпуская его, однако, из объятий, и тут же, увидев жгучую смесь из смятения, потрясения и возбуждения в ремусовом взгляде, принялась успокаивающе поглаживать его по спине. — Что не так? — спросила мягко. Ремус вздрогнул и попытался отпрянуть. Тонкс не думала, что сможет удержать его, но снейпово тело, неожиданно оказалось не таким уж немощным — жилистые руки уверенно погасили судорожный рывок. — Все не так! — выкрикнул Ремус, поняв, что вырваться не получится, — Зачем тебе это нужно Тонкс? Я не хочу! Я, блять, уже давно смирился с тем, что Снейп сам по себе, а я сам по себе, так какого ебаного Мерлина пытаться что-то исправить. Разорванное в клочья, не склеишь простым Репаро. Не пытайся собрать гребаные осколки, из которых состоит моя жизнь. Слишком велика вероятность того, что ты лишь в кровь изрежешь себе руки. Она никогда не желала видеть его таким — разбитым, почти сломленным, но когда этот в хлам раздолбанный мир считался с ее желаниями? Тонкс пропустила сквозь узловатые пальцы мягкие волосы пшеничного цвета, и понимающе улыбнулась: — Если тебя это успокоит, я могу отрастить броню, — проговорила тихо, и в подтверждение собственных слов, легко коснулась кончиками пальцев, стремительно обраставших светлыми чешуйками, гладкой ремусовой щеки. Скользнула дальше по скуле на искривленный ранними морщинами лоб, и вниз по ровному носу к бледным губам. Ремус дрогнул, от контраста теплой кожи с прохладной чешуей, и обреченно прикрыл глаза. — Это нечестно, я не хочу использовать тебя подобным образом. Ты слишком дорога мне, — проговорил тихо, но в разрез со своими же словами, словно не удержавшись, все-таки поймал губами докучливые тонксовы пальцы. Язык скользнул по чешуйчатым подушечкам, даря мимолетную ласку. Сомкнутые веки не могли скрыть беспорядочного метания глазных яблок под ними. Тонкс, затаив дыхание, скользнула пальцами по шершавой поверхности языка. Всем своим существом поймала судорожный ремусов вздох, и тихо уверенно проговорила: — Может быть, я – хочу. Научись считаться с чужими желаниями, Ремус. Уже без опаски она подалась вперед, слегка толкнув в плечо Ремуса, опрокинула его на кровать и навалилась сверху. И он разом отозвался, отогрелся, весь воспрянул… потянулся вверх и присосался к губам Тонкс в слепом безрассудном поцелуе. Стерлись рамки, рухнули препятствия… да и были ли они ранее? Ну, разве что в голове самого Люпина. От одежды избавлялись по ходу дела, с осторожной неуверенной нежностью поглаживая тела друг друга, бешено двигаясь, сплетая воедино пальцы и сплавливая губы. Тонкс никогда еще не чувствовала такой жажды, такого желания обладать кем-то, как сейчас. Новообретенный член между ее ног уже давно и прочно стоял, пачкая каплями смазки редковатые темные волосы в низу живота; массивная грибовидная головка глянцево блестела в рассеянном свете палочки; а ниже члена, в поджавшейся мошонке ощущалась приятная тянущая боль. Тонкс резко двинула бедрами, толкаясь членом в пах Ремуса, помечая его собой, своим запахом, своими прикосновениями. Ей хотелось заклеймить этого человека, чтобы больше никто – в том числе и сам Ремус – и думать не смел, что кто-то помимо нее вправе вот так касаться этого тела. Вот так двигать рукой по твердому члену, вырывая из горла Ремуса слабые выкрики. Вот так легко сжимать и перекатывать в ладони его яйца, добиваясь сносящих крышу стонов. Вот так ласкать кончиками пальцев анус, и дуреть оттого, как вскидываются вверх худощавые безволосые бедра, как сжимаются подтянутые ягодицы. Смазка на кончиках пальцев появилась словно сама собой – Тонкс даже подумать о ней не успела. Ну что сказать, она никогда не была в числе слабых волшебниц. Просто природная неуклюжесть, просто привычный образ. Палец вошел легко, как по маслу, разравнивая складки, поглаживая и лаская. Мельком в голове пронеслась мысль о том, что короткие ногти Северуса Снейпа сейчас за благо, но Тонкс откинула ее, как несущественную. Какие к чертям могут быть мысли, когда любимый человек так бессильно выгибается, так вздрагивает, так кусает губы, он одних только прикосновений. Несмотря на метаморфные возможности, Тонкс никогда и ни с кем не играла в такие игры, никогда не хотела быть сверху, никогда не пускала в голову мыслей о доминировании. Но сейчас все что было раньше не имело значения. Остался только Ремус, такой открытый, такой горячий, такой искренний – как никогда ранее. На долгое растягивание не было сил, слишком сильным было волнение, слишком вели шанс не довести все до победного, а кончить от одного этого ощущения – податливого и отзывчивого тела под ее собственным. — Я Релаксисом*, можно? – тихо попросила она, на мгновение прекращая слаженно двигать обеими руками. Ремус коротко выдохнул, распахнул затянутые мутью глаза, облизал пересохшие губы. — Давай так, - проговорил хрипло. – От Релаксиса никакого кайфа, я потерплю, не сахарный. Тонкс застыла всего на каких-то пару мгновений. Он ведь сам просит, правильно? Так почему она должна отказываться. Пошлый хлюпающий звук сопроводил вытаскивание пальцев из ануса, и вот она уже неловко пристроила головку члена к поблескивающей смазкой расселине. Осторожными неглубокими толчками принялась двигаться, проталкиваясь все глубже, не в силах отпустить взгляд Ремуса, пусть он даже сейчас и не в ее глаза смотрит. Едва почувствовав прикосновение к волоскам на мошонке чужой влажной кожи – Тонкс замерла. Плоть Ремуса пульсировала, сжимая ее так совершенно, так чудесно. Горячие волны пробирались вниз по позвоночнику, концентрируясь в буквально звенящих яйцах. И Тонкс не выдержала: застонала, тяжело, хрипло, надрывно, принялась резко двигать бедрами, вколачиваясь в гостеприимный зад со всем энтузиазмом на который была способна. Руки слепо и хаотично шарили по телу Ремуса, то сжимая коричневые плоские соски, то пропадая во впадине пупка, то ласкающе касаясь тонких влажных губ. Толчки становились все резче, Ремус уже не успевал поспевать за ними, он лишь глухо негромко стонал, прикусывал губы и закидывал голову. Он отдавался целиком и полностью, и в тот момент он был неимоверно прекрасен. Тонкс уже и думать забыла, что она не в своем теле, что Ремус видит сейчас не ее. К чертям Северуса Снейпа, к чертям всех остальных. Если Люпину нужно, чтобы его кто-то трахал – она будет. Неожиданное прикосновение прохладных люпиновых ладоней к ягодицам, заставило Тонкс дрогнуть, сбиться с глупых мыслей и размеренного ритма. Внезапная острая судорога скрутила все ее тело, от макушки до самых пяток. За первой последовала еще одна, и еще. За каких-то коротких несколько мгновений по всему телу прогремели десятки взрывов-вспышек, ярких, буквально сносящих крышу. Пульс зашкалил, мышцы буквально задрожали от натуги, а следом за этим… все кончилось. Тонкс рухнула на Люпина сверху, практически полностью обессиленная. Дыхание сбивалось, с громким присвистом вырываясь из легких. Время устало медлило, вытягиваясь в секунды, в минуты или во что-то большее. Внезапно Люпин заворочался под ней, и в живот Тонкс неожиданно ткнулся его все еще твердый член. Он не кончил! Тонкс настолько увлеклась собственными ощущениями, что совсем забыла о партнере. Горячая волна стыда захолонула нутро, окрашивая щеки в кирпично-красный. - Прости, - тихо попросила она, и резко приподнявшись, перекинула через Ремуса ногу, устраиваясь сверху. Такое положение было уже куда привычнее и что делать в нем, Тонкс знала. Немного усилий, и вот уже мошонка слегка сдвинулась вверх обнажая сочащуюся смазкой вульву. Придерживая член Ремуса рукой, она провела головкой по мягким сомкнутым складкам половых губ, а затем принялась опускаться, теперь уже не просто беря, теперь еще и отдаваясь… Уже много позже, уже вернув себе привычный облик, она лежала рядом с Люпином, положив голову на его костлявое плечо, обессиленная от двух оргазмов прямо подряд. Тихий голос Ремуса проник прямо в сознание, снова встряхивая улегшиеся было эмоции. — Тонкс, я… — неуверенно начал он, а потом выровнялся, весь подобрался. – Я теперь просто обязан на тебе жениться. Ты выйдешь за меня? Тонкс бы могла обиженно надуться и уйти, могла бы разразиться гневной тирадой, могла бы… Да много бы что могла! Вот только делать ничего из этого не хотелось. Она пришла сюда именно за этими самыми словами, почти не надеясь их услышать. Так какая теперь разница: за чем они последовали и с какими интонациями были произнесены. — Выйду. – Спокойно проговорила она и умиротворенно зевнула. *** Тихий разговор звенел и дробился, рассыпаясь каплями слов по кухне на Гриммаулд Плейс 12. Что-то обсуждали, о чем-то спорили, строили планы и разрабатывали тактику. Но Тонкс уже не было никакого дела до этой мышиной возни. Они сидела на колченогом стуле и отстраненно улыбалась, положив руку на свой пока еще совершенно плоский живот. Люпин маячил где-то в пределах досягаемости, и даже не смотрел в сторону Северуса Снейпа, с кислой миной простаивавшего возле занавешенного темными шторами окна. А если вдруг когда-нибудь все же решится посмотреть… Тонкс всегда знала, каким образом сможет легко вернуть себе его внимание.