Девушка с льдинками на щеках

— И каждую ночь с воскресенья на понедельник он бесшумно, незаметно подплывает к проруби задремавшего рыбака… утаскивает его на глубину и съедает! Свет карманного фонарика угрожающе замигал, забегал по лицам сидящих в кругу рыбаков и наконец снова остановился на лице повествующего. Раздались одобряющие аплодисменты. Рассказчик нетерпеливо уставился на своих товарищей, ожидая впечатлений и вопросов. Он был безумно горд своей только что придуманной страшилкой и уже предвкушал эмоции слушателей. — Всё бы ничего, — после недолгой паузы произнёс один, — только почему с воскресенья на понедельник? — Да понятно же! — не дав ответить самому автору, воскликнул другой, — Понедельник — день тяжёлый, вот он и бесится! Последовавший за этим хохот полностью разрушил таинственное, жутковатое послевкусие истории. Момент был испорчен. Рассказчик горестно вздохнул, исподлобья глядя на смеющихся товарищей, и выключил фонарь. Снова воцарилась тишина. — Ни черта не клюёт! — самый юный из всей компании и, разумеется, самый нетерпеливый вновь, уже в который раз закинул удочку с нетронутой наживкой обратно в прорубь. — Да не ори ты! Рыбу спугнёшь! — Было бы, что пугать! — Разойтись что ли, правда? — куда-то в пустоту предложил рассудительный, пожилых лет рыбак, с неподдельной грустью разглядывая уже слегка мутным взглядом свою слишком быстро опустевшую флягу. — Да подожди ты! Ещё Лёха свою страшилку не рассказал. Не нарушай традицию. Все взгляды устремились на «Лёху». — Вы уверены? — заговорщическим полушёпотом произнёс тот, параллельно принимая фонарик из рук предыдущего рассказчика. — Ты за кого нас держишь? — усмехнулся сидящий слева от него. — Ну хорош-шо, — растягивая согласные, вымолвил он. — Но учтите, это — не ровня вашим байкам. Эту историю мне поведал мой отец, а ему — его отец. Он, мой дед, видел это собственными глазами. Итак, слушайте… *** Она бежит так быстро, как только может. Не замечая холода. В кулаке — смятая бумажка. На билет. На плечах — лишь тонкая кофта. На ногах нет даже домашних тапочек или носков. Босая. На сердце — пустота и тянущая обратно боль. Вот наконец и вокзал. Неужели добралась? — Один билет на ближайший поезд, — чуть дыша, произносит она. — Какое направление? — миловидная кассирша внимательно изучает странную девушку. — Всё равно, — слышится в ответ. Кассирша недоумённо молчит пару секунд. Затем как ни в чем не бывало называет сумму и протягивает заветную карточку в обмен на потрепанную купюру. Девушка жадно хватает билет из её рук. Мельком смотрит время отправления. Отлично, через пять минут. Замечательно! Не будет времени прийти в себя, обдумать все, усомниться в правильности своего поступка. Она сядет и уедет. Далеко-далеко. А это всё забудется. Забудется, как страшный сон, как бред во время болезни. С ней так однажды было — она лежала в постели, тело её горело огнём, казалось, уже изнутри, тёплая кровь не переставала тоненькой струйкой течь из царапины на руке — наказание за то, что пришла больная — а ей было так хорошо, как никогда, наверное, не было. Она лежала одна-одинёшенька в душной комнате и тихо бормотала что-то о вечной любви, улыбалась, смеялась. Глаза её сверкали, то ли от счастья, то ли от температуры за сорок, ярче звёзд. Но, конечно, она этого не помнит. И никогда уже не вспомнит. Приложить билет, пройти через турникет — и вот она уже стоит на перроне. Вокруг — толпа людей. Она уже успела забыть, что в мире может быть так много людей в одном месте. Как же давно она не выходила из дома! Она оглядывается вокруг. Несколько десятков лиц. Слёзы от предстоящего расставания, радость от предстоящей встречи, крепкие объятия, поцелуи, улыбки, обещания, клятвы в верности, тёплые слова… Девушка сильнее кутается в свою кофту. Холод незаметно подкрадывается к ней, подбирается, примеряется, откуда лучше нанести удар. Она дышит на озябшие руки. И всё смотрит вдаль, на струны убегающих рельс. Когда же? Ну когда? Пожалуйста, скорее. — Мама, смотри! У тёти пальцы синие! — краем уха слышит она тоненький удивлённый голосок. Девчушка лет пяти, укутанная с ног до головы в бесконечные шарфы, с любопытством смотрит на неё ясно-голубыми огромными глазами и дёргает за руку стоящую рядом с ней женщину. Та никак не реагирует — заворожённо смотрит в телефон. — Ну мам! Посмотри же! — настойчиво повторяет девочка, не отрывая взгляда от её рук. И что особенного? Ну ногти чуть посинели от мороза, с кем не бывает? — Да, да, очень интересно, — отвечает женщина, не поворачивая головы, даже не смотря в её сторону. — Между прочим, синий лак сейчас не в моде. Девушка легко улыбается ребёнку. Времени прошло уже много, а поезда так и нет. Уж не опоздала ли она? Не упустила? Она медленно идёт по перрону в поисках часов или табло с расписанием. Ничего. Девушка пытается как-то отвлечься (слишком уж мучительно ожидание), достаёт из единственного кармана кофты старенький плеер с наушниками. Она всегда носит его с собой. Музыка не раз помогала ей пережить самые ужасные моменты жизни. Одиночество, боль, отчаяние, пустота — на любой случай есть подходящая композиция, выбирай. Девушка осторожно вставляет наушники плохо слушающимися от холода пальцами. Нажимает на кнопку плеера. «Ничего. Прорвёмся. Помогало столько раз — а сейчас чем хуже?» Только почему-то на сердце неспокойно. И пусто. Словно она оставила дома кусок своей души. Впрочем, так оно и было, если душу и вправду можно оставить… «Всё забудется. Я сейчас сяду в поезд. И всё забуду. И не вспомню его. Никогда.» — как молитву, повторяет она. Поднимает голову вверх, к сереющему небу. В глазах неприятно щиплет и покалывает. Может, от мороза? Воспоминания накатывают, словно волны в десятибалльный шторм. Нет, не сейчас! Когда ждать осталось совсем чуть-чуть. Она должна быть сильной. Не думать о нём. Не думать, что она никогда его больше не увидит. Никогда не услышит его голос. Никогда не посмотрит в его глубокие глаза цвета ясного летнего неба. Никогда не придёт ночью, тихо-тихо, как мышка, только бы он не проснулся, не ляжет рядышком на самый край, не прижмётся, не прошепчет одними губами ласково «спи спокойно, родной». Она осторожно касается шрама на кисти и улыбается. В тот день был день её рождения. Он опять вернулся домой ужасно уставшим и в плохом настроении. Она по обыкновению выбежала в коридор встречать его, но он лишь схватил её за запястье и оттолкнул к стене, разодрав в кровь тыльную сторону ладони. Той ночью девушка не могла уснуть и долго плакала. А на следующее утро она нашла на своей кровати тот самый старый плеер. И ей было неважно, где он его нашёл (точно не купил; их и в продаже-то нет), это всё равно был лучший подарок за всю её жизнь. А ранка на руке скоро зажила, остался лишь шрам. «А если дорисовать во-от так, получится сердечко, » — она улыбалась и проводила по руке тонким пальцем. Теперь ледяная, подушечка бессознательно скользит по повреждённой коже. Прикосновение неприятно отдаётся где-то внутри, слева. Колет, словно кто-то вонзает тонкую иголку между рёбер и глубже, глубже… Нет, так больше продолжаться не может! Девушка выдёргивает наушники и лихорадочно осматривается в поисках того, у кого можно было бы узнать время. Но куда ни глянь — чужие, словно из другого мира люди с каменными лицами, с застывшими на них неживыми улыбками, напоминающими скорее гримасы. Равнодушные и холодные. Она подходит к мужчине, стоящему чуть вдалеке от группы людей. — Извините, Вы не подскажете?.. — дрожащим от холода голосом обращается к нему девушка. Мужчина не отвечает. Никак не реагирует на её слова, продолжая пустыми глазами смотреть куда-то сквозь стену. — Простите?.. — робко повторяет она, осторожно касаясь его рукой. Он не оборачивается. Его рука кажется ей неестественно холодной, словно ненастоящей. Она собирается окликнуть его в третий раз, но внезапно поднимается метель. Порывы взявшегося буквально из ниоткуда ледяного ветра сбивают с ног, снег окутывает всю платформу, так, что с трудом видишь свои руки. Снежинки, такие красивые и такие острые, безжалостно царапают лицо и руки девушки до крови, до столь знакомой и до дрожи приятной, родной боли. Каждая царапина отзывается новым уколом в груди. Он часто удивлялся, что её у него держит. Не мог понять. Не сказать, что это особенно волновало, но порой, особенно, когда он возвращался домой уже за полночь и нетвердо стоял на ногах, он задумывался об этом. Расспрашивал её. Вот вроде всё у неё было. И талант, и перспективы, и связи… Зачем? Зачем она проводит свою жизнь, сидя в этой клетке? На все вопросы она отвечала коротко: «Люблю». Он не верил. Не верил, что это возможно. Что люди, эти циничные, обреченные создания, способны на такое. На такую самоотверженную любовь. Он всё пытался понять, какую выгоду она хочет от него получить. Деньги? Квартиру? Нет, ей это было не нужно. «Не притворяйся, меня невозможно любить!» — кричал он, впиваясь ногтями в её хрупкие плечи. «Я причиняю тебе только боль! Зачем тогда ты здесь?!» — он медленно опускал руки вниз, не расслабляя хватки, оставляя белые полосы. «Я не могу без тебя! Я на всё готова!.. Только не прогоняй!..» — она срывалась на шёпот. «На всё?» — его глаза загорались безумным огнём. Удар. Ещё удар. На её глазах невольно выступали слёзы. Из разбитой губы тонкой струёй текла кровь. «И теперь любишь?!» «Люблю…» — едва слышно выдыхала она, сползая по стене вниз. Он выворачивал её руку почти до хруста, до нестерпимой боли. Ни звука. «Даже теперь?!» «Да…» — одними губами. Метель заканчивается так же быстро, как и началась, словно кто-то дёргает за рычаг. Ветер затихает, оставляя после себя пронзающий холод. Тишина. Звенящая, леденящая кровь тишина. Девушка несмело открывает глаза. Фигуры. Замёрзшие ледяные человеческие фигуры. Повсюду. Глаза в ужасе мечутся по перрону, пытаясь поймать хоть одно живое лицо. Нет. Кругом — только безжизненные статуи. Прекрасные. Холодные. Ей кажется, они загнали её в угол, окружили. Пустые глаза. Ненастоящие улыбки. Застывшие лица. Она крепко зажмуривается. Мотает головой. «Это просто бред. Просто мираж.» Открывает. Ничего не меняется. По щекам невольно текут солёные капли. И замерзают, не успев упасть на землю. Девушка лихорадочно вглядывается в их лица. Никаких признаков жизни. Она одна. Совсем одна. Зачем? Зачем же она ушла? Зачем он отпустил её? Не удержал, не запер, не схватил за руку, не ударил о стену так, чтобы она почти потеряла сознание, чтобы опомнилась, вспомнила, что не сможет без него и дня, и часа? Она ещё думала, что всё забудет, что всё получится! Нет. Никогда. Слезы застилают глаза. Ужас, отчаяние охватывают девушку, давят, затягивают всё глубже и глубже в бездну. Сквозь ледяные фигуры вдруг проступает силуэт. Сначала едва видимый. Она даже думает сначала, что это очередной плод её больного разума. Но силуэт не исчезает, нет. Он становится ярче, чётче. Девушка замирает. Этот силуэт она не спутает ни с чем, никогда. Даже будь она при смерти, с температурой, без сознания… «Неужели он пришёл за мной?» — слишком смелая мысль мелькает в её голове. Она хочет броситься к нему, но ледяные фигуры словно специально преграждают путь. Она медлит. Силуэт постепенно отдаляется, теряясь среди статуй. — Нет, постой! — отчаянно кричит она. Зажмуривается, резко вдыхает и бежит за ним. Фигуры разлетаются в стороны. Удивительно лёгкие и податливые. Они падают. На каменный пол, на рельсы. И разбиваются. С ужасным, всё нарастающим звоном. Звоном, проникающим в самое сердце, леденящим кровь, поглощающим весь разум. Она отчаянно сопротивляется с захватывающим рассудок ужасом. Главное — догнать его, не потерять из виду! Она бежит, не разбирая дороги. Видит перед собой лишь ускользающий силуэт. Не замечает боли в разодранных в кровь ногах. Слышит лишь стук собственного сердца, болью отдающийся в висках. Она уже долгое время идёт в неизвестном направлении. Кажется, два часа, три… а может, уже неделю… Она не знает, сколько прошло времени. Она не знает, где она. Её окутала темнота. Она не знает, что ей дальше делать. Поэтому она просто идёт, пока есть силы. Но силы уже на исходе. Губы и пальцы посинели от холода. Сердце на последнем дыхании бьётся в её хрупком теле. Бьётся быстро. Словно чувствуя приближающийся конец. Так громко, что стук его вырывается наружу и отражается от ледяной поверхности. Она давно потеряла силуэт из виду. Не успела за ним. Не схватила за руку, не обняла, не вжалась крепко-крепко, изо всех сил… Она кутается в свою тонкую кофту, не спасающую от мороза. Бредёт дальше. Поверхность под ногами плавно становится скользкой и более шершавой. Лёд. Она понимает, что вышла на лёд. Не может вспомнить, чтобы рядом с вокзалом был водоём. Или она уже не рядом с вокзалом? Или нет и не было никакого вокзала? Это просто порождение её замученного, уставшего разума. Сейчас она проснётся дома, в тёплой постели, с высоченной температурой. И всё будет хорошо? Она уже ни в чём не уверена. Она лишь пожимает плечами и идёт дальше. Лёд приятно охлаждает горящие огнём ноги. Притупляет боль. Сверкает, будто алмаз. Холодный свет луны освещает всю его гладь, играет в синих трещинах, серебрит льдинки. Она поднимает одну из них, маленькую, хрупкую. Изучает уже чуть мутнеющим взглядом. На какую-то неуловимую долю секунды она видит в ней его. Он словно рядом, здесь, с ней, она словно чувствует его дыхание за своей спиной. Она моргает. Снова ничего. Пустота. Резко становится холодно, словно её только что вытолкнули из его тёплых объятий. Холод распространяется по всему телу, проникает вглубь. Она сжимает ледышку в руке. Она не тает. Девушка не в силах растопить её. Она неосознанно всё замедляет и замедляет шаг. Ей то и дело мерещится подо льдом его рука. Она неотрывно смотрит в одну точку, туда, где секунду назад его ладонь прижималась к ледяной поверхности. Она оступается, спотыкаясь о замёрзшую волну. Падает, ударяясь коленями, локтями, ладонями. На кристально чистый лёд падают несколько красных капель. Она лежала на полу, чуть дыша. Перед глазами всё плыло. Она сопротивлялась поглощающей её тьме. Всё тело болело, разрывалось. Губы покрылись коркой запёкшейся крови. Он наклонился над ней, цинично улыбаясь. «Всё ещё любишь меня?» «Люб.лю…» — она с трудом могла говорить. «Я ведь и до смерти могу. Всё равно будешь любить?» «Да.» Долгожданный поцелуй. Награда за все мучения. Сладкая боль. Она уже почти ничего не чувствовала, лишь его губы. Ради этого стоит жить. Терпеть всё. Ради этих капель грубой ласки. Ради лучей солнца в непроглядной тьме. Ради секунд безграничного счастья. Она лежит на холодной гладкой поверхности. У неё нет сил, чтобы подняться. Ей уже даже не холодно. Она ощущает боль во всём теле. Привычную, горьковато-сладкую боль. Мысли и воспоминания лихорадочно бьются в её голове, путаются. Зачем она ушла? Зачем убежала из этой клетки, из тюрьмы, ставшей родным домом лишь потому, что тюремщик — он. Человек, ставший смыслом её жизни. Во имя которого можно перенести всё. Можно отказаться от чего угодно. Можно делать всё, что он хочет. Только бы быть рядом с ним. Почему она вырвалась? Как позволила себе эту секундную слабость? Поддалась соблазну изменить жизнь в лучшую сторону? Почему дверь распахнулась от её ударов? Почему её никто не удержал? Трещины на льду похожи на сердце. Она чувствует под своей ладонью тепло. Словно там, с другой стороны, он прижимает свою руку. «Всё ещё любишь?» Сил говорить уже нет. Немеющим пальцем она царапает на ледяной глади. Едва различимо. «Люблю» *** — Её так и не нашли… Полагают, замело снегом… Или провалилась под лёд… Впрочем, её никто и не искал… Но зимой, в полнолуние, её призрак, тихий и грустный, являлся заблудившимся путникам и засидевшимся до темноты рыбакам. Она всё искала кого-то, спрашивала робким шёпотом, не видел ли кто одного молодого человека… На её губах играла чуть заметная улыбка, а на щеках блестели льдинки. Но через несколько десятков лет она исчезла. И никто больше никогда её не видел… Он окончил свой рассказ и выключил фонарь. Занимался рассвет. На долгое время повисла тишина. Затем рыбаки, не сговариваясь, встали, молча собрали все принадлежности, улов, вещи. И пошли на берег. Думая над судьбой несчастной девушки с льдинками на щеках. *** Она открывает глаза. Яркий-яркий свет ослепляет её, заставляя её зажмуриться. Кажется, она спала целый месяц! А может, и дольше… Она лежит и пытается вспомнить свой сон. Очень странный. Холод, ночь, темнота, полная луна. Какие-то незнакомые люди, крики… Она вдруг понимает, что чьи-то тёплые, нежные руки прижимают её к себе. Она вновь открывает глаза. Медленно, постепенно, давая им привыкнуть к яркому свету. Всё вокруг размытое, нечёткое. Она вглядывается в лицо человека, лежащего рядом с ней, и не верит своим глазам. — Это я, любимая… — его голос развеивает все её сомнения. Это точно он. Бархатный, ласковый, родной голос. — Прости, что так долго… Прости, что так поздно понял… Теперь я никогда не уйду… Он осторожно касается губами её лба. — Теперь мы всегда будем вместе… Солнечный свет озаряет белоснежное одеяло. Тепло. Хорошо. Невероятно спокойно.