День благодарения

      — Уилл! Уилл! — доносилось с нижнего этажа. — У… Уильям! — да, с тех пор, как Хоппер и его мать съехались, объявив детям, что так, якобы, за аренду платить меньше, Уилл гораздо чаще слышал своё полное имя. — УИЛЬЯМ!       Наверняка снова что-то Гэндальф натворил. Иначе и быть не может. С любой другой проблемой можно справиться при помощи пистолета, а вот с Гэндальфом — нельзя.       Уилл быстро соскочил с постели, натянул брюки и домашнюю рубашку и спустился вниз. Хорошо хоть, ещё не очень рано — Хоп иногда поднимал его в самую рань, часа в четыре, но потом мама попросила его этого не делать. Мальчик, говорит, не высыпается.       Главное, что кошмары не снятся, добавлял про себя Уилл.       Гэндальф висел в воздухе, выглядя то ли недовольным, то ли виноватым. Полуобнажённый Хоппер, видимо, только принявший душ, держал его за шкирку.       — Нужна твоя помощь, парень. Я с ним не справляюсь. Надо морду помыть, в чём-то уже измазался с утра.       — Немудрено, — вздохнул Уилл, забирая кота и устраивая его поудобней на руках. Гэндальф промяукал что-то жалобное. — Ему же так больно. Нельзя держать его за шкирку.       — Я же коп, — начал оправдываться тот. Коп, а с котом не справляется — Уилл увидел, что Гэндальф расцарапал Хопперу весь живот.       «Да, он просто пытался помочь», повторил Уилл всё те же слова, забирая кота и закрывая за собой ванную комнату. Ему иногда казалось, что Хоппер из кожи вон лезет, чтобы понравиться ему. И коту — тоже, но Гэндальф за милю чует притворство. Как будто всё, что шериф делал для него раньше, не имело никакого значения — зато теперь, когда они живут в одном доме, они вроде как узнают друг друга заново, и Хоппер изо всех сил пытается стать его лучшим другом.       — Тебе это тоже не нравится, Гэндальф? — спросил Уилл, вытирая кошачью морду. На белой шерсти застыли бежевые капли неизвестного происхождения. Кот промолчал, отворачиваясь от его попыток помочь и царапая край раковины. — Да. Мне тоже. Скучаю по старине Хопперу.       Раньше он всегда шутил, а теперь кажется скованным, нервным. К завтраку всегда выходит из душа, как будто просыпается раньше всех — Уилл никогда не видел, чтобы Хоп выходил из своей комнаты на втором этаже. Может статься, он там вовсе не ночует.       — Без толку, — быстро шепнул Хоп, заскакивая в кухню. Запахи праздничного завтрака приятно щекотали ноздри, и он едва удержался от того, чтобы обнять Джойс сзади, крепко сжать её плечи, поцеловать в макушку, пока она колдует над раковиной. Конечно, пока нельзя, ведь дети ещё ничего не знают. Сообщить постепенно, не поставить перед фактом — её идея. И Джим поверил, ведь в отношениях она смыслила куда больше, чем он. — Мне не стать парню хорошим отцом. Уилл не слушает меня. Гэндальф меня ненавидит, он всего меня исцарапал, — Джим вытянул руки вперёд, демонстрируя свежие шрамы, но Джойс, вместо того, чтобы утешить его или поддержать, лишь похлопала его по полному животу. — Спасибо, милая, это помогает. Но вот котов я всё так же ненавижу. Вышвырнул бы, если бы не Уилл.       Хрустнув хлебцом из корзинки, Джим упал на свой деревянный трон во главе стола. Хозяин в доме. И стол притащил сам, длинный, семейный, как раз для больших торжеств, как сегодня. Джонатан с радостью уступил это место — возможно, потому что сам планировал скоро съехать.       — Знаешь, когда Оди только поселилась у тебя, разве на налаживание отношений не ушла целая вечность?       Хоппер усмехнулся, вороша воспоминания. Целая вечность — это мягко сказано.       — Я и не был ей приличным отцом. Сторожевым псом, скорее, с соответствующим характером. — «Быть может, из-за этого она до сих пор не зовёт меня папой».       — С той поры ты многому научился, так ведь? Уиллу не нужен отец, Хоп, — так же шёпотом ответила Джойс, выключив воду и сев рядом. — Ему нужно… время.       — Время, — машинально повторил тот. Джойс кивнула.       — На принятие того факта, что у его матери кто-то появился. Кто-то, кого она любит, и с кем хочет остаться надолго.       Она подбадривающе сжала его руку. Он слишком много переживает, хотя Уилл — уже большой мальчик, и должен всё понимать. Возможно, после смерти Боба принять нового члена семьи будет проще. Если он поймёт, что его матери хорошо, и она счастлива. Что ей спокойно — рядом с этим человеком, исцарапанным толстяком, «большим ребёнком», как назвал его Мюррей. Что она радуется, когда видит его по утрам, что ей нравится его кормить, нравится наблюдать, как растёт его живот. И что это, в конце концов, главнее всего.       — И с тем, что этот парень — его хороший знакомый. Коп, который о нём и так слишком много знает.       — Как раз-таки наоборот. Человек, который знает Уилла, которому он уже доверяет…       — Доброе утро, ма… — это Джонатан, его можно не бояться, так Джойс повторяет себе уже третью неделю, но всё равно испуганно выпускает руку Джима из своей. Тот ведёт себя ещё хуже — кашляет, спрашивает Джонатана о том, как ему спалось. Джонатану уже 19, Хоп, хочется сказать ей, и он повзрослел давным-давно. Неужели ты вздумал, будто и ему нужен отец?       — Я уверен, что Хоппер и моя мать вместе, — срывается с губ Джонатана, как только мотор заводится. Машина несёт их вперёд — к торговому центру. За индейкой. Мать опять вздумала приготовить её, сама. Плохая идея, но не отговорить.       — Что? — переспрашивает Нэнси. Джонатан молчит, не отрывая взгляда от дороги, и она не может понять, злится он или нет. Руль держит как обычно. Лицо здорового цвета, от ярости не горит. — Ты уверен?       — Они прячутся по углам, но я же не слепой. И не глухой, — он позволяет себе ухмылку.       «Не глухой». Нэнси никогда не задумывалась над тем, что между ними может что-то быть. Да, сняли вместе дом, но они давно друг друга знают, так многие поступают. Они оба казались довольны одиночеством, что-то изменилось теперь? Быть может…       — О, Боже мой… — тараторит Нэнси, и Джонатан тут же понимает, какую совершил ошибку.       — Нет… нет-нет, Нэнси, погоди, я не то имел в виду. Я хотел сказать, я слышу, о чём они разговаривают. Хоп хочет быть Уиллу хорошим отцом, только об этом и болтает.       Да, говорил он о другом, но вот фантазию её было уже не остановить. Джим Хоппер, этот… Нэнси изо всех сил пыталась подобрать к нему приятные прилагательные. В голову не приходило ничего, кроме «крупный», «большой», «жирный», «волосатый»… ну, он, конечно, добрый, этого у него не отнять. Да, как плюшевый медведь, пока не начинает стрелять, да и тогда, вообще-то, тоже. Да, ещё он храбрый, отважный, мужественный. Заботливый, всегда встанет на защиту семьи и построит собственную… Но он большой, а мама Джонатана — такая маленькая… и как же они…       — О, Боже мой, — она выдохнула. И правда, как говорил отец, «каждой твари по паре». Нечего об этом и думать. — А Уилл знает?       — Нет. Я, по идее, тоже не должен знать. Наверное, они пытаются скрыться. Боятся чего-то, знаешь.       — Чего?       — Не знаю. Возможно, что мы не одобрим?       — А вы не одобряете? — Нэнси кокетливо склонила голову набок.       — Нет, я, в общем-то, не против. Каждый рано или поздно хочет остепениться, иметь домашний очаг, причину возращаться домой… — Он сглотнул, вспоминая о мелочи, лежавшей дома под подушкой. Собственном очаге постоянного волнения. Нэнси не заметила его смущения, отвернувшись к окну и задумавшись о своём.       — Оди говорит, что Хоппер — отличный парень, — Майк отвлёкся и не заметил, как Уилл забил очередной гол. Но радоваться почему-то не торопился.       — Так и говорит? — спросил он сосредоточенно, вбрасывая шайбу обратно. Конечно, он волнуется за маму.       — Ну, конечно, не так, но посыл тот же…       — Майк, — Уилл тяжело вздохнул, — ты забыл, как он угрожал тебе прошлым… Ай, тихо! — один из хоккеистов щёлкнул, едва не подлетев в воздух. — Тем летом, помнишь? Как ты поругался из-за него с Оди? И потом, как вы… осторожней! — очередная шайба влетела в ворота Майка.       — Да, но к твоей маме-то это имеет какое отношение?       Уиллу не осталось ничего, кроме как вздохнуть снова. На табло горела его победа, не приносившая ровным счётом никаких эмоций. Майк ничего не понимает, он рос в полноценной семье, его мать всегда одета как с иголочки, и она в курсе последних модных новинок. Это его родители покупали им «Драконы и Подземелья» и кучу других игрушек, которых у Уилла никогда не было и быть не могло. Ни у него, ни у Джонатана. Майк просто не знал, каково это — переживать за маму, зная, что она заслуживает счастья и, тем не менее, беречь её от тех, кто может сделать её несчастной. Майк не видел, если его мать была несчастна. Майк не знал.       Но ведь Хоппер не такой. Не такой, ведь правда? Он всегда помогал им. Он слушал маму, даже когда все считали её сумасшедшей, даже Джонатан. И «Оди говорит, что Хоппер — отличный парень». Он заботился о маме, даже когда всем было на неё наплевать.       Может, Уилл и сам просто ничего не понимал в людях. То ли дело — в котах. У них простая психология, и они наверняка чувствуют в людях недобрые намерения. Впрочем, Хоппера надо узнать получше — если этого не сделать, всегда будет казаться, что он замыслил что-то недоброе. У него кобура с собой, и не всегда пустая, ясное дело. Мама знает его давно. И разве доверяет Уилл чьему-то суждению больше, чем маминому? Да, конечно, ещё он доверяет Гэндальфу, но будь серый кот хотя бы каплю волшебным или в половину таким мудрым, как персонаж, в честь которого он получил своё имя, его шерсть давно бы сменила цвет с серого на белый. Этого не происходило, значит, и доверять коту не стоило. Значит, мама была умнее кота, а Джим Хоппер и правда был «отличным парнем».       — Не стоило мне тебя сюда приводить, — печально протянул Хоппер себе под нос, но Оди его не слышала, — ох, не стоило…       Старые правила больше не действуют, напомнил он себе. Дочка растёт, за ней больше никто не охотится. Всё налаживается, но от того ли ему так грустно, когда она отпускает его руку? Скоро настанет момент, когда ей вовсе не захочется держать её. Вот тогда, наверное, начнётся самое страшное.       Скоро вырастет, а я даже не успел насладиться как следует. Уедет. Поступит в колледж. Выйдет замуж, и его малышка перестанет…       — Оди! — её позвали слева, и копна рыжих волос заслонила его дочь. Макс. Подружки — это безвредно, это хорошо, даже такие, как Макс. Хоппер знал, что пройдёт ещё лет пять, и он будет видеться с ней чаще обычного — в полицейском участке. Она будет главной заводилой, а ему придётся выслушивать шуточки коллег. «Хоп, почему твоя дочь не чтит букву закона?», «Хоп, твоя дочь снова занимается уличным вандализмом?», «Хоп, почему твоя дочь…», ну и так далее. Не может же он сказать, что найти букву, которую Оди будет чтить, будь то буква закона, отцовского опыта, чего угодно — так вот, найти её невозможно. Так он сказать не мог.       — Офицер, — поздоровался Лукас, отдав честь, и Хоппер, подыгрывая ему, тоже приставил руку к голове. — Вы сегодня в гражданском?       — Вывел её в люди, — он кивнул в сторону девчонок, чирикавших между собой и обсуждавших последние новости. Хоп невесело усмехнулся. — И разве я ей теперь нужен?       — Да, нам, мужчинам, нелегко, — сердобольно протянул Лукас и сел с ним рядом. Хоппер удивился, но промолчал. Оди и Макс, продолжая хохотать, убежали куда-то вглубь торгового центра, словно забыв об их существовании. Что же, возможно, этот парень и прав. Хоппер бросил на него ещё один взгляд — почти неловкий, и тут же вспомнил, как пару дней назад точно так же сидел на диване с Оди, собираясь объяснить ей элементарные вещи, о которых она, вступая во взрослую жизнь, должна знать. Вот только Хоппер сам не знал, что такого ей нужно знать. Такие вещи — не в его компетенции. Быть может, и поэтому тоже он захотел наконец-то съехаться с Джойс — девочке нужна была мать. (Хотя во-первых, конечно, потому что ему хотелось видеть её чаще.) Мать, которая объяснила бы ей, как рождаются дети, что происходит, когда начинается половое созревание — всё то, о чём Хоппер не знал, и знать не хотел. Её мальчикам нужен был отец, его малышке — мать. Пазл сошёлся.       Они сидели молча. Ему казалось, Оди читает его мысли. И тогда он просто спросил, кем она хочет стать в будущем. Ведь это важно, сказал он себе, и с этим я как-нибудь разберусь. Оди ответила: копом. Таким, как ты. Хоп был растроган и думать забыл, зачем начинал этот разговор.       — Хоп! Хоп! — вот и она. Бежит из какого-то магазина, глаза навыкате, счастливая, Макс за ней едва поспевает — наверняка что-то… — Мне нужно, чтобы ты купил это… это… Макс, как это ещё раз…       — О, это неважно, — запротестовала та. — Мы вполне можем…       — Что это вы там собрались покупать, а? — спросил Джим взыскательным тоном. Он шеф полиции. Он — её отец. Он имеет право знать.       — Предметы женского туалета, — милостиво объяснила Макс. Проклятье, вот уж кто точно мысли читает. Возразить на это было нечего. — Это не дорого, но очень полезно. И уже пора.       — Хоп, пожалуйста, — произносит Оди. День Благодарения, чёрт бы его побрал. Благодарить нужно, не просить. «Куплю что угодно, если ты хотя бы раз назовёшь меня папой». Он вытащил кошелёк и протянул 50 баксов. Девчонки заверещали.       — Благодарю тебя, Господь, за взрослых, у которых есть деньги, — блаженно произнёс Лукас. Лукас, сообразил Джим, тоже парень. И он тоже приближается к этому возрасту. Возможно, будет гораздо легче, если я сначала попрактикуюсь на нём. Кому от этого плохо?       — Майк! Майк, меня слышно, приём? — панически верещал Лукас, вдавливая педали в пол. — Майк, приём, это Лукас, ответь! Это срочно, приём!       — Лукас, Майк на связи, что случилось, приём? — голос звучал лениво, словно Майка оторвали от какого-то важного дела. Или разбудили посреди дня. Ничего, сейчас вмиг взбодришься!       — Мне кажется, тебя ждёт очень неприятный разговор, приём.       — Неприятный… — связь оборвалась, но Лукас был уверен, что дело не в помехах. Понял, кажется.       — Дело в Хоппере. Приём? — на той стороне молчали. Майк пытался поверить. Понять. Разговоры с Хоппером приятными не назовёшь. Да и он, вроде, ещё не в том возрасте, когда можно купить по две банки пива и смотреть бейсбол по телеку. Значит, предлагать этого не будет. Даром что он не замечал, чтобы Хоппер интересовался бейсболом. Разве что комедийными программами. Со странным юмором, который ещё нравится маме Уилла. С ней он их и смотрит, Уилл как раз с утра рассказывал об этом. Нет, не в этом… — МАЙК!       — Извини, Лукас, я задумался. С чего ты взял? Приём.       — Я только что виделся с ним в торговом центре, он пытался со мной заговорить… об этом, приём?       — Об этом? — Дожили. Хуже этого представить нечего. Это. Лучше бы ему никогда не взрослеть, чтобы не слушать эти разговоры. — Приём.       — Ты поосторожнее с ним, Майк. Сам знаешь, он немного двинутый временами. Приём.       — Когда дело касается Оди, да. Совсем с катушек слетает, но я не могу его за это винить. Приём.       — А ты возьми и удиви его. Скажи, что и так всё знаешь, потому что Лукас научил тебя. Приём.       Майк не ответил. Лукас его ничему не учил. И слава Богу.       — Повторите ещё раз: что я должна сделать?       Джим тяжело вздохнул. Она издевается. Нет, точно издевается, потому что он, кажется, объяснил очень доходчиво. Или, может быть, не совсем. Во всяком случае, она должна была догадаться.       — Рассказать Оди о том, каково это… быть женщиной… как ими…       — О, Боже мой, — Нэнси совершенно случайно вспомнила картинку, мелькнувшую у неё перед глазами ещё сегодня утром. Хоппер. И миссис Байерс. Вместе. В кровати. — И о сексе — тоже?       — И о сексе тоже, — автоматически повторил Хоппер. И нервно рассмеялся. — Я не учился таким разговорам. Не думал, что пригодится. Ну, ты понимаешь. Я не знал, что у меня будет дочь, которая… вырастет едва ли не в одночасье, и которую придётся учить жизни. Тем более… таким вещам. Отношениям между людьми. Особенно между мужчинами и женщинами, потому что мужчины могут быть теми ещё гадами.       — Надеюсь, вы это не о моём брате, правда?       Джим промолчал. Нэнси стояла перед ним с пакетом, имевшим очертания тыквы. День Благодарения, а она не в своём доме празднует. Джонатан. Она-то знает, как становятся женщинами — она сама недавно ей стала.       — Тебе, наверное, мать обо всём рассказала, да. У Оди нет матери. У неё только я, и я ничего не знаю.       — Почему вы не попросите об этом миссис Байерс? — Нэнси тепло улыбнулась. Хоппер не жуткий коп, Хоппер приятный. Какая, в сущности, разница, что она не может понять, что именно привлекло маму Джонатана в Джиме Хоппере? Он добрый, и он явно заботится об Оди. И Оди счастлива, так что не это ли главное? И он так забавно начинает теряться, разговаривая на деликатные темы. Едва не краснеет. Общество любимой и любящей женщины идёт ему на пользу. И собственный дом. Она вдруг вспомнила то, о чём Джонатан сказал ей сегодня в машине. Пока Хоппер не нашёл нужных слов, Нэнси произносит: — Джонатан знает, кстати говоря.       — О чём?       — О вас с его матерью. — Улыбаясь, она чувствует, как приятно ей делиться радостными новостями. — И он совершенно не возражает.       — Кажется, не зря ты его Гэндальфом назвал, — ухмыльнулся Джонатан, облокотившись о дверной косяк и наблюдая за котом, деловито жмущим на автомат выдачи сухого корма.       — Да, он очень умный, — согласился Уилл. — Я это сразу понял. Он отжал еду у других уличных. Из него мог бы выйти политик, знаешь.       — Главное, чтобы он не оказался очередным чудовищем, — он старается пошутить, и Уилл, слава Богу, это понимает — раздаётся его смех. Отлично. Ему будет легче услышать то, что Джонатан обязан сказать.       — Хоп, возможно, с тобой бы поспорил.       — Почему?       — Гэндальф исцарапал его с утра, — Уилл пожал плечами. — Морда была в чём-то бежевом, не знаю, в чём он испачкался.       — Ах, это… — Джонатан потёр шею, вспоминая сегодняшнее утро. Он случайно задел баночку тонального крема, стоявшего почему-то на его тумбочке. Это Нэнси его там оставила, но вот Уиллу об этом знать необязательно. Лишь когда с пола раздалось пронзительное «мяу», Джонатан понял, что кот пострадал, но поймать его уже не успел — четвероногое уже со всех лап улепётывало с места покушения. Уилл этого не поймёт. Джонатан иногда сам не понимал. — Уилл, ты заметил, что мама в последнее время очень изменилась?       — Изменилась? — спросил тот после недолгой паузы.       — Да, ну… заметил, нет? — Уилл неуверенно кивнул. — В последние пару месяцев, с тех пор, как… мы переехали. — «Может, причина тому новый дом, а может, один особенный сосед, имя которого мы оба прекрасно знаем». — И как думаешь, ей стало лучше, или нет?       Уилл задумался, Джонатан зашёл в комнату, сел напротив брата. Уилл давно не стригся, от его аккуратной причёски, такой привычной, остались одни воспоминания. Он так быстро взрослел, Господи. Скоро и ему придётся объяснять, что к чему между людьми. Кот снова щёлкнул по аппарату, в миску упало ещё с десяток сухарей. Уилл задумчиво поглядел на кота. Он счастливый. Ему не нужно отвечать на такие странные вопросы.       — Да, я думаю, ей гораздо лучше.       — А ты знаешь, почему ей лучше?       «Потому что она любит Хоппера. Ты любишь Нэнси и прячешь обручальное кольцо под подушкой. Майк любит Одиннадцатую, и Одиннадцатая, должно быть, любит Майка, ведь она говорила ему то, что обычно говорят, когда любят человека, и он плохо обошёлся с ней, но ничего не изменилось — в сущности, говорят, именно это и есть любовь. Прощать даже самое страшное, почём я знаю? Макс терпит Лукаса, а значит, у них тоже своего рода любовь. И Дастин. Дастин уехал к Сюзи, тоже потому что любит её. Все кого-нибудь любят. Всех это делает счастливыми».       — Уилл, я думаю, Хоппер не просто так предложил нашей матери съехаться.       — Да, наверное.       — Тебе это не нравится?       — Мы знаем его дольше, чем знали Боба, — Уилл пожал плечами. — И он многое для меня сделал. Наверное, я даже доверяю ему.       — И Боб оказался клёвым парнем, хотя ему и нравился Кенни Роджерс, — они оба засмеялись. — Но ты знаешь, как он любил нашу мать. Ты это видел. И если она думает, что Хоппер любит её точно так же, то…       «То это решает всё, Джонатан. Ты прав». Уилл кивнул. Быть может, если они открыто признаются Хопперу, что не возражают против его отношений с их матерью, он перестанет притворяться заботливым отцом. И мама будет счастлива. Одни только плюсы.       — Может, мне просто трудно поверить, что он теперь часть нашей семьи не только потому что ему пришлось пройти… через это.       — Беды объединяют, — Джонатан грустно улыбнулся. — Беды заставляют нас ценить и любить друг друга больше. Это единственная польза, которую они приносят. Может, они просто вспомнили, как здорово им было друг с другом в школе? Или просто узнали друг друга получше? Какая разница, Уилл?       — Да, ты прав. Какая разница?       — Мне кажется, здорово, что твоя мама наконец-то счастлива. Тем более, с человеком, которого она со школы знает.       — Я бы никогда не подумал, что в друга можно влюбиться. Особенно спустя десятки лет. Человек всё это время был перед тобой, и ты только сейчас подумал, что он… «ничего такой?»       — Это всё потому, что ты дружишь с одними только парнями. И потом, знаешь, как говорят? «Я игнорировал луну, разглядывая звёзды». Счастье перед нашим носом, даже когда мы не замечаем этого.       — Кто так говорит?       — Это Сент-Экзюпери, вроде как. Но я могу ошибаться, прости меня.       — Да ничего, я вообще впервые это имя слышу.       Карл на пару лет его старше, знает о жизни чуть больше, он больше видел, больше пробовал — и всё детство затворнически не вылезал из библиотеки. Карл точно знает, чего хочет от жизни, поэтому Уиллу так приятно его слушать. На самом деле, Карл — первый, с кем ему интересно, после друзей и Джонатана. Ему можно рассказывать всё, кроме того, чего боишься, чем ни с кем не хочешь делиться — и он единственный, кто не знает об Истязателе. И Уилла это радует. Карла там не было. Карл ничего не знает — быть может, только передачи смотрел по телевизору, и всё, или слышал что-то мельком. Он не знает, что Уилл и его друзья были в эпицентре всего.       — Я просто видел, как влюбляются мои друзья — они влюблялись в тех, кого совсем не знали. Мы уже давно дружим, я знал всех, с кем они общались. Я сначала подружился с Майком, потом к нам присоединились Лукас с Дастином. А Джонатан… Джонатан всегда заботился о маме, когда я только родился, когда отец ушёл от нас. Отца я даже не помню толком. — Прежде он никогда не говорил об этом вслух. Все, кто его окружал, знали это и так. Но Карл слушал очень внимательно, и Уиллу хотелось продолжать. — Каждый День Благодарения… я не устаю благодарить его за это.       — А что насчёт этого года? — спросил Карл. — Кого ты поблагодаришь в этом году?       «Не знаю, кого за это благодарить — но я благодарен за то, что мы живы. Наверное, я скажу спасибо Оди, маме, Хопперу… ещё я скажу ему, что я благодарен, что он делает мою мать счастливой, даже если боится сказать об этом. Я понимаю, что так оно и есть, даже если никогда не чувствовал этого сам. Это неважно. Ему это очень понравится, и маме это тоже важно. Ещё бы я поблагодарил тебя за то, что рядом с тобой я чувствую себя самим собой. И что ты не болтаешь со мной о девчонках». Над их головами пролетел чей-то воздушный змей с радужными крыльями. Карл улыбнулся, будто знал, о чём думает Уилл. Или, может, он думает о том же?       — Я бы пригласил тебя к нам, познакомил бы тебя с мамой и с Хопом. Они хотят узнать, кто ты такой, — «ведь я им все уши прожужжал». Уиллу показалось, что Карл просиял, но всё равно ответил:       — Классное предложение, Уилл. Жаль только, что у меня уже планы со своими.       — Ну ничего, — улыбнулся тот, пытаясь скрыть разочарование. — Как-нибудь в другой раз, правда?       Карл радостно кивнул. Кажется, он был в восторге от самой перспективы «другого раза».       — Джонатан ничего не должен узнать, — заговорщицки проговорила Нэнси. — Если он вдруг вернётся, сделайте так, чтобы он не зашёл к себе в комнату, пока я оттуда не выйду. Хорошо?       — Нэнси, он… — та не хотела ничего слушать, и миссис Байерс лишь удивлённо вскинула брови и пропустила её вперёд — в конце концов, это девушка её сына, они уже два года вместе, разве ей можно не доверять? Да и Джонатан всего лишь спустился в подвал, за вином, скоро вернётся. Можно не доверять кому угодно, но только не Нэнси Уилер. Она…       … заглянула к Джонатану в комнату — его там не оказалось. Удача. Если вдруг он вернётся домой, его мать задержит его, она знает, что у Нэнси какие-то планы на его комнату. Да, Джонатан думает, что День Благодарения — не время для подарков, тем более таких, но разве можно ждать? Ему нужен фотоаппарат, новый, и он так кстати лежит у Нэнси в рюкзаке. Она так кстати его купила на скопленные деньги, но… конечно, нельзя класть его на открытое место. Слишком скучно. Так не будет ровным счётом никакого сюрприза. Что, если… под подушку, да, положить туда, чтобы он лёг и почувствовал, как что-то… что это?       Коробочка, синий бархат. Ей это что-то напоминает.       Нет, быть такого не может.       Она видела такие коробочки на вывесках в витринах ювелирных магазинов — на мягкой подушечке лежало блестящее кольцо, а над ним улыбалась девушка — и эта улыбка была ярче даже драгоценного камня.       В недоумении Нэнси села на кровать. На кровать, на которой они так часто ютились вдвоём. На кровать, на которой им никогда не было тесно.       Джонатан Байерс купил ей кольцо. Рядом лежал фотоаппарат — его она купила для него. Нэнси бросила на него взгляд — отрешённый, пустой. И что важнее? Кольцо? Камера?       — Нэнси?       Он стоит прямо передо мной, на пороге своей комнаты, он всё видит.       — С Днём Благодарения, Джонатан, — произносит Нэнси, передавая ему сумку с камерой. Его взгляд прикован к коробочке. На камеру он даже не смотрит. — Я тебе кое-что купила. Возьми.       — Где ты его нашла? — выпалил он. Сумку всё-таки взял. Открывать не стал.       — Случайно. У тебя под подушкой. Мама знает?       — О чём?       — О том, что ты собирался сделать?       — Я не… — «Я не собирался», почти сказал он. И что бы она подумала тогда? Что это кольцо для кого-то ещё? Для кого, чёрт подери? Нэнси ждала. Она думает, что он не решается признаться, поэтому медлит. Значит, времени много, чем дольше медлишь — тем очевиднее твой страх всё испортить, но главное — не переборщить, чтобы не показаться слабаком. Признаться? Предложить? Он не успел это обдумать. Брак не для слабаков, но и не для потерявших голову. Люди вообще успевают это обдумать? — Я не собирался отдавать его тебе так рано, Нэнс. Не хотел всё испортить.       Нэнси засмеялась. Она не злится. И это отличная новость.       — Спасибо, Джонатан. За то, что сказал мне правду. И всё-таки, — сдерживая радостный смех, Нэнси спрятала коробочку в карман брюк, — это я пока что оставлю при себе.       — Хорошо, — ответил тот. Спрятать глаза, спрятать глаза — хотя бы и в сумку. Не смотреть на Нэнси, пролетевшую мимо в коридор, на Нэнси, которая едва не стала его невестой. Ничего, всему своё…       Проклятье, сколько она отдала за этот фотоаппарат?!       — Держи, — Майк вложил в ладони Оди серебряного мишку. Не стерпел до дня рождения. Не пообедал несколько раз, потому что присмотрел его в ювелирном уже давно, и знал, что Оди заслужила его. Оди заслужила самого лучшего, хотя такая концепция ей, должно быть, незнакома — она поднимает на Майка взгляд и спрашивает:       — На День Благодарения принято дарить подарки?       — Да нет! — тут же отмахивается Майк. — На День Благодарения мы только индейку едим в клюквенном соусе, ну, моя мама ещё тыквенный пирог делает, но в этот раз его приготовит Нэнси.       Она ведь ни для кого никаких подарков не готовила, хотя, возможно, и хотела бы. Ему, Майку, возможно, Уиллу, едва не ставшему ей братом, Макс, отцу… от мысли о котором у Майка бежали мурашки по спине. Отец. Джим Хоппер. Это. Он многое отдал бы, чтобы не заговаривать об этом с Оди хотя бы сейчас, но если бы Хоппер настаивал, наверное, уйти от этого было бы некуда. Предупреждён — значит вооружён?       Он ведь даже не задумывался об этом. Никогда не думал о ней в этом смысле. Оди всегда была для него чуть больше, чем просто девочкой, и он всегда хотел уберечь её. Как и Хоппер. Он же не причинит ей вреда. О чём тут ещё разговаривать?       — Это мой первый День Благодарения, Майк. О чём ещё я должна знать?       — Прежде чем начнётся ужин, каждый встанет из-за стола и расскажет остальным, за что он благодарен. Чаще всего благодарят Бога — за то, что он даровал еду и жизнь.       — Бога, — повторила она. Майк кивнул.       — А потом — всех остальных.       — Всех остальных, — снова повторила Оди. И вдруг обняла его — прижалась щекой к его щеке, запустила пальцы в его волосы. — Спасибо, Майк.       — За что это? — спросил он, неловко положив руки ей на спину.       — За всё. — Выпустив Майка из объятий, Оди повязала браслет с мишкой на правую руку — рядом с голубой фенечкой, подаренной отцом. Здесь, рядом со мной, те, кого я люблю больше всего. — И за подарок — тоже.       Щёлкнул затвор, фото готово, и Джойс рассмеялась. Она действительно счастлива, подумали Джим, Уилл и Джонатан одновременно, и улыбнулись вместе с ней — каждый по-своему.       Джонатан взглянул на Нэнси — она перехватила его взгляд и улыбнулась. Она согласна на то, чего он ещё не предложил? Не стала бы она так улыбаться ему, правда, если бы ей хотелось отказаться? Будет согласна, согласна не сейчас. Боже.       Майк сел рядом с Оди и крепко сжал её руку под столом. Она улыбнулась, но Майк почувствовал, как чей-то настойчивый взгляд готов просверлить в нём дыру. Хоппер. Вспомни, о чём говорил Лукас. Это. Он не отстанет, Майк. Хорошо, что Оди не замечает и не знает, что у её папаши на уме. Ей бы не понравилось, если бы у её парня и её отца были проблемы.       Джойс проходит мимо, легко касается плеча Хоппера, пытается безмолвно успокоить, думает, что никто не замечает, но Майк видит. Теперь и у меня есть на вас компромат, шериф — отсюда и зловредная ухмылка. Но ненадолго — насупившись, Хоппер оглядывает присутствующих. Кажется, все на месте. Индейка на месте (Джойс даже приготовила её как следует — бока подрумяненые, запах приятный, гарью не воняет), тыквенный пирог, несколько соусниц с клюквой. Можно начинать. Джим поднимается со своего места, возвышается над всеми, накрывает тенью весь стол. Все замолкают. Джим — хозяин своего дома, он наслаждается, смакует момент. Он заметил, как Уилл и Джонатан переглядываются. Да. Самое время.       — Я не привык произносить речи, — «но что-то мне подсказывает, что мне придётся научиться. Майк не отлипает от моей дочери. Нэнси кажется более счастливой, чем обычно — и так подбадривающе улыбается мне. Вероятно, что-то произошло, что-то хорошее, ещё днём она казалась такой же, как всегда. Уилл и Джонатан… они просто ждут. Да, мы с вашей матерью задолжали вам кое-какой секрет, парни». — Думаю, все поддержат меня, когда я скажу: я благодарен за то, что все мы живы. Благодарен за то, что мне ещё есть за что благодарить. Вас, Бога, дядюшку Сэма… — Он случайно встретился с Джойс взглядом — вот уж чьи глаза точно светились от счастья и благодарности. Ему в том числе, ему особенно, ведь он помог её сыну, и не раз, и он помог ей. Он был рядом в её худшие моменты, он был рядом так часто, что стал необходимым, стал обязательной частью картинки счастья, за которое они так долго боролись… Чёрт подери, неужто одного только взгляда недостаточно, чтобы всё стало очевидно? «Время не старит тебя, Джойс Байерс, ты улыбаешься мне всё так же, как в школе, когда мы перемигивались с противоположных концов класса, предлагая друг другу сбежать под лестницу после урока. Покурить, пока кто-нибудь не вмажет нам смачный подзатыльник». — Или тебя, Джойс, за то, что ты меня терпишь, и готова терпеть всю оставшуюся жизнь… — Готова ли? Это прозвучало как свадебная клятва. Кто-нибудь понял? Нэнси захихикала, Оди тоже начала улыбаться, улыбка детей Джойс стала подбадривающей — вот, что самое главное. Или нет? — Я пытаюсь сказать, что…       — Джим пытается сказать, — тут же нашлась Джойс, поднимаясь со своего стула и перебивая Джима, — что мы с ним…       — Как бы неожиданно это ни было, я за вас рад, — произнёс Джонатан, — вам не нужно ничего объяснять. Я благодарен за то, что вы это наконец-то прояснили.       Вскочившие с мест Джойс и Хоппер переглянулись между собой и, поддавшись внутреннему порыву, взяли друг друга за руки. Можно сесть обратно, но она не хочет. Пусть все смотрят на них, и пусть всем будет известно, что они счастливы. Что всё хорошо. Взять Джима за руку на глазах у детей кажется почти бунтом, прыжком с высоты в пропасть без уверенности в победном приземлении. Это всё, конечно, неправильно, говорит себе Джойс, потому что я не разобьюсь, всё будет в порядке. Ощущая его пальцы под своей рукой, она в этом уверена — падение вызывает только панику, страх, холод окоченелого трупа, но ей тепло. Впервые за столько месяцев скованности, страхов, нервов, переживаний, ничего нет, кроме одного только тепла.       Хоп. Мы только ценим то, что перед нашим носом, рискуя потерять это. Не смотрим на луну, когда тянемся к звёздам. Потом хватаемся, как за последний шанс, и всё вокруг неожиданно расцветает, когда мы понимаем, что ничего не потеряно. Что только что мы были готовы умереть, но мироздание нам дало второй шанс — и я за это благодарна. Вышедшие из зона комфорта. Рискнувшие. И почему это тяжелее, чем сражаться со злом? Порой с собой сражаться-то труднее.       — За это можно и выпить, — сказала Нэнси почти в шутку, но вот Джонатан, явно воспринявший её предложение всерьёз, потянулся за штопором, взял бутылку за горло и…       — А разве, — прервала его Оди, — сначала не полагается благодарить друг друга?       Хоппер рухнул обратно на место. Кто ей об этом сказал? Наверняка Майк. Значит, от него не только вред. А может, это Нэнси уже успела с ней поговорить? Или Оди просто восстанавливает справедливость, зная, что детям пить нельзя? Тем не менее, она встала, и все замолчали. Все знали, насколько это для неё важно.       — Я говорю об этом очень редко, потому что не нахожу поводов. Но если в День Благодарения принято благодарить, то я хочу сказать это «спасибо». Лучше сказать, чем хранить это в себе. Папа, — она посмотрела на Джима, и его сердце подскочило. Она всё-таки сделала это. Назвала его папой. Уже только этого достаточно, чтобы открыть вторую бутылку, но она продолжает, — спасибо, что не бросил меня одну в лесу. Что берёг меня.       «Пустое», хотелось отмахнуться ему по привычке, но он промолчал. Нет, всё-таки, для неё не совсем пустое. И для него — тоже.       — Миссис Байерс. Вам спасибо за то, что вы рядом с нами обоими. И что вы помогали, были для меня… — Она не произносит «мамой», потому что с ней Оди знакома, и Джим это прекрасно понимает. Но Джойс это неважно — в уголках её глаз сверкают слёзы, и её ладонь лежит на груди — возможно, она слушает биение сердца. Я благодарен, что оно ещё бьётся. — Нэнси. Джонатан. Уилл. Вы все были рядом, когда мне нужна была помощь. Вы не были обязаны помогать мне. — Наконец, последняя благодарность. Хоппер надеется, что не выглядит напряжённым. — Майк.       Оди смотрит на него слишком долго, не произнося ни слова. Пацана это, кажется, полностью устраивает, и Джим проклинает про себя все свои намерения. Какой смысл говорить с этими детьми о сексе, если верх романтики для них — вот так смотреть друг на друга? Возможно, у его дочери просто не находится слов. Дочери. Я благодарен, что могу называть её так. И что она не возражает.       — Мам? — Джонатан находит её на заднем дворе, с зажжённой сигаретой, наблюдающей за звёздами. Мы были так близко к смерти, мам. Сейчас эти небесные огни могли мигать тебе, как Уилл, если бы кто-то из нас очутился там, наверху. Если есть жизнь после смерти, мы все оказались бы в раю.       — Джонатан? О, привет, — она тушит сигарету, как будто стесняется её. Обычно курят, когда нервничают, но вот она курит как будто по привычке. Надо полагать, скоро избавится. — Как в доме?       — Всё доели. Майк и Нэнси собираются домой.       — Нэнси разве не останется на ночь? — спрашивает мать почти задиристо. О, чёрт, она знает о нём больше, чем ему бы того хотелось.       — Нет. Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.       «Есть некоторые вещи, мам, из-за которых мне самому хочется закурить».       — Милый, всё в порядке? Нэнси казалась счастливой за ужином.       — Да, всё отлично. На самом деле… даже очень, — он неловко опустился на скамейку для пикника, которую они так и не смогли убрать в подвал. Дерево начнёт гнить, если оставить его на холоде. — Я спрятал обручальное кольцо у себя в комнате. А сегодня Нэнси нашла его. — Джонатан взглянул на мать — она сначала ахнула, потом её лицо озарила улыбка, и, наконец, в её глазах снова заблестели слёзы. Он уже видел сегодня этот взгляд, это было чертовски приятно — видеть маму такой счастливой. Так приятно, что он хотел промолчать, не лишать её радости, но всё-таки уточнил: — Но я не собирался делать ей предложение… пока что.       — То есть… — ещё мгновение назад она светилась, но теперь на её лице застыло выражение недопонимания.       — Я случайно купил это кольцо.       — Случайно? — мама рассмеялась. — Как можно случайно купить обручальное кольцо, милый?       — Наспор, — Джонатан предпочёл не вдаваться в подробности. — А потом оно… оказалось в моём кармане. Не стал бы я возвращать его, правда? Всё равно оно однажды может… или нет, однажды оно мне точно пригодится.       — И теперь ты просишь у меня совета?       — Нет… — Или да? Он и сам не знал, почему пошёл к матери. Наверное, потому что Нэнси спросила, знает ли об этом его мать. Она должна знать. Возможно, помощи ему следует просить у Хоппера. Благословения — у отца Нэнси. Его собственная мать улыбается, опускается на скамейку рядом с ним и обнимает за плечи. — А может, и да, мам.       — Если ты думаешь, что готов к этому, то почему нет?       — Разве можно быть к этому готовым? — повторил он давно вертевшийся в голове вопрос. Да, он думал об этом уже очень долго, даже если не отдавал себе в этом отчёт. Мать молчала. Может ли она думать о том, что ей понадобилось время подготовиться к Хопперу? К жизни с ним? Чем он отличался от остальных, что к нему нужно было подготовиться? Когда она подняла на него глаза, Джонатан прочёл в её глазах отражение своих мыслей.       — Да, милый. Я думаю, что можно. Если быть внимательным к своему сердцу, конечно же.       — Я внимателен, — заверил Джонатан. — И я не готов, мам.       — Это приятно слышать. Значит, ты и правда боишься её потерять.       Нет, увольте, откровенные разговоры по душам точно не для него. Даже когда он был уверен, что хочет съехаться с Джойс, уверен, что не пожалеет об этом, он начал издалека: рассказал о домике, на который он совершенно случайно наткнулся в каталоге и который недавно освободился, двухэтажном, в нём три спальни, скоро зима (на дворе стоял октябрь), им с Оди наверняка будет слишком холодно в этой хиленькой хижине, после Истязателя там всё на соплях держится. «Хоппер, не слишком ли большой дом для вас двоих?» «А кто сказал, что мы будем там вдвоём?» Джойс подумала, что они собрались завести питомца. Собаку, например, огромную, сторожевую, но, судя по напряжённому выражению лица Хоппера, дело было не в том. Язык у него не поворачивался. Пришлось вытягивать слова щипцами. «Хоп, ты же не хочешь сказать, что нашёл дом для нас и детей?» «Именно это я и хочу сказать. Но бумаги я ещё не подписывал. Выбор за тобой». Джойс долго не думала — ей тоже надоел старый дом, насквозь прогнивший воспоминаниями о бесконечных сражениях. Им нужно было начать новую жизнь давным-давно, и Хоппер — теперь её часть, и часть значительная. Да, тогда всё получилось правильно, потому что Джойс знала, что у него на уме, Джойс могла помочь ему, поддержать. Но вот Оди так не может. Она стоит перед ним, хлопает глазами. Нэнси всё ей объяснит, конечно. А если не она, тогда Джойс. Ему необязательно говорить с ней об этом. Хоп прокашлялся.       — Всё хорошо, малышка? — утвердительный кивок. — Я подумал, может, я шокировал тебя таким объявлением. — Качает головой отрицательно. Лицо не отражает эмоций.       — По-моему, это здорово, что ты любишь миссис Байерс. Здорово.       Вот оно. Другого момента не будет. Рядом никого нет, он может спросить, зная, что никто не подслушает.       — А ты, как думаешь, любишь Майка? — она ответит быстро, и тогда отступать будет некуда. Оди улыбается, быстро кивает головой. Она не знает, какой опасности подвергает Майка Уилера, ведь теперь каждая ошибка, совершённая Майком в их отношениях, вернётся ему в стократном размере. Всё-таки, Оди очень повезло с папой. Папа. Слово ласкает уши. Я стал отцом, я живу с женщиной, которая делает меня счастливым, и которая знает, через что мне пришлось пройти. Я живу с женщиной, которая любит меня, заботится обо мне. Девочка, вафли, бассейн, лес, пень, куртка, правила, глупости, хижина, Джейн, танцы, Майк, Истязатель, Мюррей, бункер, врата, ресторан, лобстер, платье, свечи, раз в неделю, каждый день, новый дом — всё построено, шаг за шагом, счастье не за горами. Счастье рядом с ним, на этом самом месте, в доме, полном любимых людей.       Хоппер снова называет себя отцом и вспоминает, как она произносит это слово. Ему настолько приятно, что даже Майк Уилер теряет своё значение, как и то, что Оди ещё совсем девочка и, быть может, ничего не знает о любви. Или, может статься, всё наоборот, и дети знают об этом куда больше, чем взрослые? Хоппер обнимает дочь, прижимает её к себе, и она обнимает его в ответ. Спасибо за это. Спасибо и за знание, что вернулось ко мне. Не потому ли сейчас я вместе с Джойс Байерс, потому что с самого детства знал, что хочу быть только с ней? Кажется очень претенциозным. Глупым. Может, и любил. Через столько пришлось пройти, чтобы вспомнить. Какая теперь, впрочем, разница?       — Знаешь, что, малышка?       — Да? — она поднимает голову, смотрит ему в глаза. Я благодарен, что в этих глазах нет ненависти. Благодарен, что в них любовь.       — Никогда не заводи домашних животных.       Наблюдавший за ними Гэндальф протестующе мяукнул.