Четырнадцать / Fourteen

Видишь, Хиёри, ты можешь с этим справиться. Ребенку четырнадцать – ты, как бы, и не удивлен. Удар боли, пронизывающий первые несколько позвонков, предупреждает тебя о грехе; слабый жар в горле говорит о его природе. Ты переворачиваешься, ругаешь его, бьешь его в лоб (ладонью, чтобы не поранить), в то время как Хиёри краснеет и Юкине заикается. Покалывание кожи на бедрах несколькими ночами позже – это нечто другое. Твои глаза открываются от фантомного прилива. Для такого существа, как ты, это особенное чувство, не предназначенное для грубых забав смертных. Тем не менее, ты знаешь, что это значит. Ты закрываешь глаза и бежишь в спальню Хиёри, хватая запястье Юкине. Хиёри кричит и бьет тебя, а не Юкине, что совершенно несправедливо, учитывая, кто здесь нащупывал… но ты же думаешь, что Юкине все-таки ребенок. И да, твои права позволяют тебе сделать что-то с этим, но ты и ожидал нечто подобное от подростка. Твои переживания больше связаны с событиями иного рода. Ты не уверен, когда впервые понял это. Это случилось после той или иной битвы – их уже столько на твоем счету, что они, как правило, смешиваются. Твоя рубашка промокла от пота, влажное дыхание лета касается твоих плеч. Ты ненавидишь это, поскольку боги могут ненавидеть что-то настолько бессмысленное как погода. Зима тебе подходит (ладно, если честно, тебе просто не нравится неприятное ощущение скользких ладоней, достаточно сильное даже в прохладную погоду – но ты облажаешься, если признаешь это). Таким образом, ты бросаешь свою рубашку на пол, разглаживая её, и говоришь Юкине: – Дай мне ковш. Ты даже не поворачиваешься, чтобы посмотреть на него, просто слышишь какие-то движения, и затем в твоей руке оказывается тонкая деревянная ручка, но в этот момент… Ты дотрагиваешься до рукоятки, и вспышка боли поражает тебя, злобный укол, преследуемый уже знакомым раздутым жаром. Ты оглядываешься вокруг, но там нет Хиёри. Никого нет. Только вы двое и мягкий летний воздух. Конечно, ты делаешь определенные выводы, но даже боги могут обмануть себя. Ты быстро толкаешь это в уголок своего разума. Секунду спустя, брызги святой воды на твоей коже изгоняют это чувство.

***

Если бы все было так чертовски просто. Короче говоря, это продолжается. До сих пор боль была управляемой, не более чем средний, короткий удар. Но бывают времена, как… Как однажды, когда был громкий шторм в летнюю ночь. Ты с Юкине лежишь внутри храма, и дождь идет так сильно, что ты думаешь, что проснешься от того, как храм начнет заваливаться. Вместо этого ты моргаешь, чувствуя чистый воздух и нервы, сжимающие твою грудь всё сильнее. Ты медленно садишься. – Юкине?.. Тот присел к дальней стене, его пальцы касаются колен, ноги настолько напряжены, что вены на них больше похожи на провода. – Я-я… Я… Ято… Ты вздыхаешь. Это глупое дитя напугано чем-то настолько банальным, как гром. Ну, не совсем – это нечто большее, сильнее, не так ли? Конечно, шторм ещё и прибавляется к неизбежной темноте. – С тобой всё хорошо? Слышится шарканье, и через несколько секунд ты перестаешь дышать, когда чувствуешь теплое тело. Это странно, и ты смотришь вниз на свои руки, полные пушистых золотистых волос, дрожащих, как у подрагивающего утенка. – Невероятно, – жалуешься ты, даже когда чувствуешь, как руки мальчика вцепляются в твою рубашку. – Всё время слышу: «Ято такой вонючий! Его руки потные! Я точно бы не стал трогать его!» Так что тогда это?.. Знаете, это плохо, когда Юкине, всегда первый говорящий тебе оскорбление, почти не реагирует. Не отпуская тебя, мальчик каким-то образом втискивается в крошечный промежуток между тобой и стеной храма, как будто вы вдвоем можете сжать его достаточно, чтобы остановить его дрожь. Он и вправду плачет, и твое сердце дрожит от крошечных ударов электрическим током, по одному на каждую вспышку молнии, на каждый сильный стук дождя по ушибленной крыше. Черт, это больно. Думаю, сегодня ты не выспишься. Но удары стихают достаточно быстро, как и дрожь мальчика. Даже когда буря продолжается, ладонь Юкине все еще лежит у тебя на рукаве; его дыхание успокаивается. Ну, по крайней мере, ты сможешь уснуть хотя бы за несколько часов до рассвета. Двигаясь медленно, ты перемещаешься на несколько дюймов, и это происходит снова. Яркий выстрел агонии, спускающийся по спине. В этот раз хуже, сильнее. Ты задыхаешься. Твоя кожа накаляется от боли. Быстрая проверка сознания Юкине показывает, что он далеко не спит. Нет, он бодрствует, все в порядке, и думает о… Нет. Нет, нет, нет. Черт, разве этот ребёнок уже не вызвал достаточно неприятностей? Тебе это действительно не нужно. Даже если он был бы женщиной, даже если бы он не был чертовым ребёнком… Честно говоря, образ романтического плейбоя будет испорчен, если ты признаешь это, но ты никогда не вступишь в отношения с шинки, даже если бы она была какой-то сочной святой девой. Невозможно совмещать привязанность с совместной работой, будет слишком странно чувствовать рукоять оружия при встрече с монстром. Да и, черт возьми, ты бог. … Хотя, возможно, ты не часто играл эту роль в последнее время. Черт, Хиёри и ее эмоциональная человеческая фигня (ну, ладно, не совсем…). Мальчик не твой ребенок, не твой сын. Он твой шинки, и на этом все. Проблема в том, что ребенок, вероятно, не видит этого таким образом. Зная о том, что происходило в его прошлом, у него, вероятно, появилось какое-то странное, искалеченное желание получить старшего брата, опекуна и друга, даже отца. Кто-то, кто отказывается – уже несколько раз отказывался – оставлять его. Добавьте это к его обычной четырнадцатилетней страсти, не осуществленной, никогда не исполненной; смерть отняла у него практически всё. Четырнадцать – это примерно тот возраст, не так ли, когда люди начинают узнавать, что им нравится? Мальчики против девочек и все такое? И, конечно же, тебе повезло найти такого цыпленка, которому не нравится противоположный пол. Хотя, подожди, парень определенно задумался о чувствах к Хиёри. Ты говоришь себе, что ещё осталась надежда. Даже когда наступает рассвет, ты снова удивляешься, потому что шея всё ещё горит от тепла, двигающегося от кончиков пальцев, потому что все тело изнывает от боли, кожа слишком натянута. Ты задаешься вопросом, спал ли он вообще. Ты, конечно, не спал; даже в своих мечтаниях он продолжал думать о тебе.

***

– Эй, Хиёри? – Мм? Лучше всего действовать осторожно. – Ты заметила, что что-то странное происходит с этим ребёнком в последнее время? – Юкине? Да нет, я не могу так сказать… почему, ты что, думаешь, что что-то не так? Ты ворчишь: Я скажу тебе как-нибудь. – Просто ощущение.

***

Затем ты падаешь на колени в реке, согнувшись вдвое, когда агония сильна почти до слёз, и одной рукой ты сжимаешь свои губы, а другой – затылок. Вода, холодная даже во время лета, очень хороша. Ты хочешь просто лечь там, пусть и боль охватит тебя, свесить ноги. Это будет даже неплохо. Ты закрываешь глаза, чувствуя судорожные конвульсии горящего горла. Хватит значит хватит. – Юкине… Ребенок не отвечает, просто стоит на берегу и смотрит на тебя с этими огненными глазами, и ты слишком чувствуешь свою мокрую одежду, влажность своей прозрачной хлопковой майки… Ты осторожно поднимаешься, кожа все еще болит от жары, колени слабые, и даже если струи воды и правда так скатываются по тебе, как в воображении Юкине, что ж, ты ничего не можешь с этим сделать. – Знаешь, я могу чувствовать это, – говоришь ты. Ты хочешь, чтобы это звучало как что-то угрожающе, как какое-то грозное открытие, но у тебя возникает гораздо больше вопросов. И ты ожидаешь… ну, ругательств, протеста, может быть, даже яростного покраснения – хотя бы какого-то отрицания. Но Юкине просто спокойно смотрит на тебя и говорит: – Я знаю. По какой-то причине, этот почти бездушный тон несет тебя не в ту степь. – «Я знаю», а? – повторяешь ты, и странно видеть страх в глазах мальчика. Да, ты все еще бог, у тебя все еще есть эти ледяные глаза, острее, чем секки, даже в плохой день. Ты все еще его хозяин. – Сколько? – Ты это знаешь. Ты совсем невесело смеешься. – Да. Знаю, – и выходишь из реки. Вода везде; черт, тебе придется сменить одежду. Какого черта он вообще с тобой сделал. – Ну и? Юкине кратко отвечает: – Ну и – что? – Это я, – говоришь ты. Это неправильно, это так неправильно, но твои пальцы поднимаются сами по себе, поперек ключиц, до треугольника кожи между шеей и подбородком. Это неправильно, но ты насмехаешься над ним, как какой-то хулиган в начальной школе, стоя на берегу со стекающей по телу водой. – Думаешь, у тебя есть шанс? Когда он не двигается, ты внезапно хватаешь его за руку (и что, черт возьми, ты хочешь с этим делать – ты не знаешь, прижимаешь ее к своей груди, заставляя его гореть так, как это делаешь ты). Мальчик дергается назад, и вдруг твой триумф пропадает. Весь этот фарс бессмыслен. Ты бог, а он твой шинки. Это все. – Нет, – говорит он, отводя взгляд. Немного тише он бормочет: – Я знаю, что нет.

***

Он и правда пытается. Вы должны по крайней мере отдать ему должное за это. В некотором смысле это похоже на то, чтобы снова вернуться к началу, когда Юкине был потерян, оступаясь на каждом шагу, игривый и рожденный заново. Тогда он никогда бы не посмотрел на тебя, разве лишь для того, чтобы пронзить взглядом и покрыть проклятиями. Теперь он снова угрюмо молчит, и ты чувствуешь, как он старается не смотреть, глядя в мертвое пространство, когда он вынужден говорить с тобой. Даже полосы бинтов вокруг обнаженного клинка секки, кажется, выпрыгивают из твоей хватки. Хиёри убеждена, что ты снова облажался, что-то сказал или сделал что-то, чтобы оградить от себя Юкине. Она абсолютно права. Даже ваша так называемая подруга, с ее волосами и головой из жевательной резинки, замечает. Ято снова зол на Юкине, я просто знаю, жалуется она тебе, и Хиёри наклоняется через низкий чайный столик и выпытывает, кормишь ли ты его, одеваешь ли, разговариваешь с ним. На что ты отвечаешь, да, да, и ставишь свой чай со льдом с огромным раздражением. – Ты можешь сказать нам, если этот придурок придирается к тебе, – говорит Хиёри Юкине (целенаправленно сидящему слева от Хиёри, как можно дальше от тебя), но Юкине только что-то шепчет и исчезает на кухне, чтобы вытащить что-то из холодильника Кофуку. – И что с ним в последнее время? – Ничего не поделаешь. Это ссора любовников, – щебечет Кофуку, и девушки смеются. Ты не знаешь… думаешь, что Дайкоку, как всегда бесстрастный, успевает бросить на тебя взгляд из-под края своей чашки, но ты не уверен в этом. Ты кладешь свой стакан, и он слегка гремит по столешнице. Черт.

***

– Так вот как это. Как, черт возьми, ты в итоге признался этому проклятому поклоннику всех людей, ты без понятия. … Ладно, под фразой «без понятия» ты подразумеваешь, что глупый шинки Кофуку зажал тебя у стены мусорного переулка возле храма, как какой-то бандит С-списка из банды якудза, и в значительной степени просто вытянул из тебя правду. – Хорошо, хорошо, теперь, когда мы разобрались, я очень занят, так что… Дайкоку фыркает. – Чушь собачья, Ято. Что, черт возьми, ты собираешься делать с этим? – Я не знаю! – отвечаешь ты. – Ничего! Что мне с этим делать? – Хм, – громко говорит Дайкоку. – Я тоже не знаю. Но… – Что? Выкладывай. Он прижимает палец к твоей груди, что, как бы, является посяганием на личное пространство. – Он – твоя ответственность. Независимо от того, заботишься ты о нем или нет, что бы ни случилось, он все равно остается твоим шинки. – Я знаю, знаю, – ворчишь ты. – Успокойся, я не собираюсь прерывать его контракт из-за нескольких промахов или чего-то еще. – …это настолько плохо? – Заткнись, как будто ты время от времени не смотришь за задницей Кофуку. – Ты… Часть старой стены трескается при ударе, и на тебя падает облако пыли и земли. Ты смутно слышишь, как подбежали девушки, требующие рассказать, что произошло. Ты катишь язык по зубам и чувствуешь звезды, черные и лопающиеся, как ягоды. Что ты собираешься делать со всем этим?

***

Хуже всего то, что ты не можешь… Теперь все не так. Бесполезно притворяться. И вот, когда следующим летним штормом у Юкине начинаются почти конвульсии (ты хватаешься за грудь, задыхаешься – его сердце стучит так чертовски быстро), ты – бог, ты ненавидишь это, но все равно шевелишься во сне, зевая, чтобы скрыть свое дыхание, переворачиваешься и даже умудряешься заснуть в конце концов. Ты почти что хочешь, чтобы Юкине стряхнул тебя, назвал твое имя, но он этого не делает, а его глаза в утреннем свете налиты кровью и застеклены. На следующей неделе он просто плывет по течению. В основном молчит. Он сражается так же хорошо, как и всегда, но когда он не секки, он кажется даже более хрупким, чем обычно. Тебе не нравится этот взгляд в его глазах. Это напоминает тебе о… других глазах, круглых, неправильного цвета. Какими бы грязными мыслями ни думал этот мальчик о тебе, ты бы никогда не позволил миру видеть такие ужасные вещи, которые он должен нести на своей хрупкой спине. Четырнадцать лет слишком мало, чтобы нести такие грехи. И Хиёри тоже это замечает. Конечно она делает это; она всегда была остроумна в этих вещах, даже если она все еще наполовину человек (возможно, даже именно из-за этого). Однажды она находит тебя одного (ты часто один; мальчик убегает практически всегда, когда нет работы), и рассказывает тебе то, чего ты боялся, что ты знал. Как она искала его той ночью, когда было уже далеко за одиннадцать, а его все еще не было дома; как она в конце концов поймала его, пробующего сахарин в тематическом «парном кафе», который популярен в городе, неоновый свет, словно брызги краски, покрывал его унылые глаза, полные смеха. Ковырять кутикулу — это одна из его вредных привычек, которую он делает бездумно, пока его разум вращается в замкнутых кругах. Ты это хорошо знаешь; ты ругал его за это миллион раз, превращая свое беспокойство в суровые лекции о сохранении целостности его формы оружия, даже когда ты обматывал его руки слишком большим количеством пластырей с рисунком из мультика. И… и, черт возьми, ты не собираешься лгать самому себе, ты был счастлив видеть, как он хмурится, смотрит и плюет на маленького плюшевого мишку, обернутого вокруг указательного пальца, жалуясь, что ты относишься к нему «как к маленькому ребенку». Хиёри недвусмысленно повторяет тебе, что она ожидает, что ты будешь присматривать за Юкине, и ты не можешь найти смелости сказать ей, что сближение с ним — это последнее, чего ты хочешь прямо сейчас, последнее, что ему нужно. Тем не менее, ты продолжаешь присматривать за ним издалека. Чтобы убедиться, что он не перешагнет какие-либо грани, о чем он пожалеет, даже если ты не можешь подойти ближе, даже если ему будет больно, если сделаешь это.

***

Ты был достаточно глуп, чтобы думать, что Юкине стало немного лучше. Но это так же просто, как мерцание огней, один раз предупреждающее, а затем исчезающее, именно во время ужина у Хиёри. Довольно распространенное явление в это время года – штормы часто приводят к остановке генераторов на короткие периоды времени. – Я пойду за фонариком, – предлагает Хиёри. Ты не отвечаешь, слишком занят, чувствуя, как твое сердце сжимается, как в тисках. Даже отражающаяся боль так сильна. Ты не можешь себе представить, что чувствует Юкине – боль, все это знают, но эмоции – это в основном человеческая сфера. Ты едва стоишь. Слишком много лишнего. Тянешься к нему в темноте. – Эй, прекращай с этим, – командуешь ты. Но, конечно же, думаешь ты, даже когда ты хватаешь его дрожащую руку, он продолжает трястись. Сколько бурных ночей ты позволил ему выдержать самому? Сколько бессонных дней в кромешной тьме храма? Ты понимаешь это по тому, как Юкине схватил Хиёри, когда та вернулась, избавившись от кружка света между ними, его руки сжимают её спину. Хиёри обнимает его в ответ, потирая спину Юкине одной рукой и поглаживая его волосы другой, и бросает на тебя изумленный взгляд через голову — Юкине, как правило, не ребенок, чтобы быть таким нежным, физически или любым другим способом. Молча, ты встаешь и помогаешь Хиёри вносить свечу за свечой, блюда, полные маленьких чайных огней. Вместе вы зажигаете их до тех пор, пока дым не станет густым, как опиат в воздухе, и все же Юкине так же прижимается к боку Хиёри, счастливо дыша, используя ногу, чтобы подтолкнуть свечи к себе. Когда снова включается свет (четыре часа спустя, четыре, черт, часа, а может и сорок лет), Юкине почти теряет сознание от облегчения. Он такой бледный в свете без дымного огня, который раньше придавал ему цвет.

***

Он по-прежнему настаивает на том, чтобы полдня спать с тобой в храме, хотя ты уже много раз говорил ему, что, если ему больше нравится ярко освещенный особняк Хиёри, он может остаться там. В следующий раз, когда разразилась буря, и ты чувствуешь, как он встрепенулся, ты громко ругаешься и тащишь его спать рядом. Эта боль внезапно исчезает, сменяясь потрясениями совсем иного рода. – Извини, – бормочет он через некоторое время. Он не будет смотреть на тебя. Так близко, ты можешь почувствовать его учащающиеся вздохи. Его дыхание пахнет молоком, чистое и влажное, как у ребенка; его руки разделяют вас, будто стены. – Я… – Нет, – говоришь ты. – Все хорошо, – и это в основном так. Была боль, а теперь вместо нее другая. Похоть – такой же сильный грех, как и любой другой, но он почему-то не так плох. Для бога является нормальным мириться с подобным. Ты лежишь и лежишь там, и эти удары начинают казаться почти нормальными, не такими острыми, как ожоги, больше похожими на надавливание чрезвычайно теплого полотенца к твоей шее, снова и снова, шевелящее нервы, будто палочками для еды. Это неприятно, но терпимо. Но прямо перед тем, как уснуть… – Если… Ты двигаешься в сторону. – Что? – Я… – Что? – повторяешь ты. Внезапно на твоей шее сжимаются маленькие ладошки, и они касаются этого места, области, где первые темные волосы выбиваются из кожи, где появилась скверна, в настоящее время окрашенная в пурпурный цвет. Ты не можешь терпеть это; ты дрожишь от боли и кричишь: – Н-гх! Но он ничего не делает, он не двигает руками, не отступает, черт возьми! Маленький мизинец постукивает один, два раза по твоему затылку, прежде чем сильно надавить, и ты искришься в агонии, зажмуриваешься, тлеешь, и именно так чувствуется грех, вот это… – Это… – Ах… – Все нормально, правда? – спрашивает он, взбираясь на тебя сейчас, и твое тело дрожит в каждом месте, где вы соприкасаетесь, везде мучительно больно. – Если это слишком много, я… Сначала ты целуешь его, потому что это твое право, потому что он всего лишь ребенок, а ты ответственен, потому что ты должен указать ему путь, ты должен сделать это правильно, и если это то, что нужно Юкине, чтобы удержать его от крайностей, тогда да, тысячу раз, да. Внутри расцветает невероятная боль, яркая и красивая, как звездный взрыв перед твоими глазами.

***

Вы, ребята, не говорите друг другу ни слова в течение вот уже двух часов на следующее утро. Завтрак готовят и едят в тишине. Каждый квадратный дюйм твоей кожи болит, и ты, как бы, и не против не говорить целую оставшуюся неделю. Только тогда, когда ты кусаешь последний тост, это маленькое отродье обыденно выпаливает… – Так ты какой-то странный мазохист или что? Ты кашляешь, задыхаешься и поспешно выпиваешь оставшееся молоко из чашки. – Откуда, черт возьми, к тебе пришла эта идея? – Я не знаю, – задумчиво говорит он, и даже волнуясь ты замечаешь, что его глаза проясняются, как окна, очищенные дождем. – Я имею в виду, сначала я думал, что причиню тебе боль, но потом мне показалось, что тебе начинает это нравится… Это совершенно, совершенно несправедливо. – Насколько я помню, только одному из нас нравилось, и это точно, черт возьми, не я, – отвечаешь ты. Юкине смотрит на твою промежность. – Ч-что… перестань, блять, смотреть туда, чертов извращ… – Могут ли боги делать что-то подобное? Ты призываешь секки, чтобы просто заткнуть его. Это, черт возьми, по-детски, но тебе все равно. Тем не менее, даже когда свечение татуировки вспыхивает, ты замечаешь ухмылку Юкине.

***

Ты был достаточно наивен, чтобы надеяться, что одного раза будет достаточно. Единственное, что ты хотел сделать, – это подбодрить его, но теперь этот глупый мальчишка взял на себя ответственность за распущенность и сходит с ума от этого. Берясь случайно за руки на улице. Прижимая его рот к твоей руке. Он слишком хочет, чтобы ты использовал его. Жало греха теперь так знакомо; тыльная сторона шеи полностью чернично-темная. Тем не менее, ни один пульсирующий глаз не покрывает ни дюйма кожи Юкине. Это означает, что только ты делаешь что-то неправильное. Когда Кофуку замечает, это почти облегчение. Они едят арбуз в грязном дворе, укрытом семенами из-за соревнований по плеванию, и Юкине задремал (достаточно нормально) на твоем плече (не очень нормально). Она делает банальный комментарий о том, насколько вы стали ближе, ты киваешь, и в следующий раз она тихо говорит: – Я думаю, Юки-тян влюблен в тебя. Ты вздрогнул. Обычный рефлекс. Это слово так неправильно, оно так далеко лежит от самой сути твоего бытия. Бог тьмы, бог войны. Эти руки, которые Юкине так любит держать, эти руки убивали мужчин, женщин. Если бы ты был человеком, ты бы давным-давно превратился в массу из движущихся глазных яблок. Она внимательно смотрит на тебя. Слишком поздно, чтобы скрыть реакцию. – Правда? – говорит она. Ты вздыхаешь и смотришь на мальчика, обвившегося вокруг твоей руки. Такой маленький. – Что мне делать? – спрашиваешь ты. – Кофуку, я не могу никого спросить об этом. Ты единственная, я имею в виду… – Ты имеешь в виду, что я единственный другой бог, – говорит она. – Если бы это было с тобой, что бы ты…? – Ммм, не могу сказать, – вздрагивает она. – Это между тобой и Юки-тян. – …как я и думал, ты мне ничем не поможешь. – Э? Ято-тян так жесток ко мне! – Ты снова дурно говоришь о моей леди? – ревет Дайкоку из глубины кухни. В конце концов, от своего визита ты получаешь только шишку на голове. Что же ты ещё ждал от святыни бога бедности?

***

Раздумывая об этом, тебе становится немного легче. Если… Если бы ты принял в этом участие, или что-то такое… Твоя голова болит, и эта головная боль полностью твоя вина. Тогда этот мальчик все еще будет твоим шинки? Ты мог бы отпустить его, взять другого лишь для работы. Но ты, ну, хорошо с ним уживаешься; у вас есть понимание, которое приходится тебе по душе. Кроме того, на самом деле, у тебя есть серьезные сомнения в том, как быстро ты сможешь найти другого партнера, учитывая, как прошел последний раз… Более того, есть старая поговорка: единственная защита шинки – это граница, брезгливость и отвращение, порождаемое пространством между двумя разными существами. Частью того, что делает Юкине превосходным оружием, является его интенсивное самоотчуждение, его естественная настороженность, граничащая с враждебностью, со всеми остальными людьми. Юкине, возможно, не помнит своего прошлого, но у тебя нет сомнений, что то, через что он прошел, превратило его в такой мощный клинок. Одиночество, страх, тоска. Неутолимая жажда, неудовлетворенный голод, неумолимая боль. Это те качества, которые бог ищет в своем шинки. Ты можешь практически услышать голос Хиёри, кричащий, чтобы ты остановился. Перестань думать об этом ребенке как об инструменте, начни думать о нем как о человеке. Черт возьми, Хиёри, я пытаюсь. Разве ты не видишь, что я здесь переживаю? И в любом случае, несмотря на все это, ты все еще бог. Тем не менее, ты можешь чувствовать, как погружаешься в лужу человечности. Осторожно, медленно. Неуверенный, что тебе это понравится. Ты слышишь, как спит мальчик – он немного посапывает, как маленький детеныш животного, что и слегка раздражает, и странно очаровывает. Он чувствовал себя намного лучше в последнее время. Не прижимался так близко к тебе, когда ты работаешь ночью, бегая от уличного света к уличному свету, как школьник, играющий в классики. И меньшие, более мягкие ливни, кажется, больше не беспокоят его. Тебе нравится думать, что ты являешься частью этого прогресса. Но когда он просыпается, он тянется к твоей руке – ты знаешь, почему, ты мельком видел его кошмары, настолько сильные, что они были выброшены из его разума в твой через вашу связь – и ты улыбаешься, электричество пронзает шею.

***

– …знаешь, всё ещё болит. – Только не это снова, – выдыхает Хиёри. – И жалит! Каждый раз! – Не говори мне, что мы собираемся провести еще одно очищение. – Нет, нет, с ним все в порядке, я думаю. – Я не понимаю. Это действительно считается грехом? – А что ещё? – Значит, просто любить – это грех? – она смотрит на тебя серьезно, как всегда. – Это неправильно для богов? – Ну, я имею в виду… – ты не можешь не покраснеть; любовь – не предмет, с которым бог войны хорошо знаком. – Дело не в том, что это неправильно само по себе. Точно нет. Но похоть — да. – Где разница? Ты чуть не выплевываешь свой чай. – Это довольно скандальная тема для разговора. Это смертельный грех. – Вау, ты такой ханжа. Я не знаю, насколько старомодны вы, боги, но сейчас большинство людей говорят, что физическая часть важна и в отношениях. Иначе у нас никогда не было бы детей… – Пожалуйста, прекрати, – выдыхаешь ты. – Я не хочу думать об этом. Она водит пальцем по ободку чашки. – Может быть, это потому, что ты ещё не принял это? – Что ты имеешь в виду? – Ты сказал, что у Юкине не было никаких проблем. Так что, может быть, из-за того, что ты ещё борешься с этим, для тебя это считается похотью, а не любовью. Я думаю, что Юкине принял свои чувства уже давно. Сейчас он просто ждет тебя. – Ждет меня, х-ах… – Ты хочешь этого? Это захватывает дух. Самый чистый, безрассудный и смелый вопрос, обнажающий как клинок секки. – Что ж…

***

Дневной рассвет сияет самыми яркими красками. Уже становится прохладнее – и куда ушло то лето, которое так надоедало раньше, но, оглядываясь назад, прошло так быстро? Кофуку и Хиёри хотят устроить пикник до того, как сменится погода, поэтому это то, чем вы занимаетесь сегодня, играя в людей вместе со своим собственным наполовину человеком-гидом, что подтверждает подлинность этого опыта. Ты видишь всё – бутерброды в западном стиле с кресс-салатом и сыром, свежие фрукты и крошечные симпатичные наборы столового серебра и все такое; если они собираются, то с концами. Ты, Кофуку и Хиёри болтаете, когда «помогаете» Дайкоку тащить корзину вверх по травянистому холму – ты, в основном, просто направляешь его, поскольку он находится на склоне и несет на себе всю тяжесть. Даже обильные угрозы Дайкоку не могут очернить идеальную красоту белой ткани в клетку на изумрудной земле. Цвета настолько яркие, что можно их практически попробовать, желтые маргаритки, похожие на солнечные вспышки, раскачивающиеся одуванчики с пушистыми семенами, напоминающие некого шинки, которого ты любишь. Ты срываешь траву и неуклюже пытаешься научиться делать корону из ромашек под терпеливой опекой Хиёри. Юкине кидает тебе смеющийся взгляд, а ты бросаешь в него смятую траву. Ты знаешь, что Юкине думает, что ты немного незрелый, что чертовски смешно, потому что у самого Юкине характер пятилетнего… Или четырнадцатилетнего, правда. Для бога, какая разница? Ты думаешь, что Юкине свыкается со своим предназначением. Он не смотрит на город так часто, не смотрит с мучительно проницательным взглядом на школьников его возраста, детей, которые растут, в отличии от него. Подсознательно, возможно, он смирился с тем фактом, что в этой гонке он не может выиграть, или, может быть, одну он всё-таки выиграл. Это должно быть странно, стать существом вне времени, но это то, что все они научились делать – ну, разве что, возможно, не считая Хиёри, но Хиёри все еще привязана к земле, в конце концов. Как-то ты думаешь, что хотел бы, чтобы он помнил. Вернуть ему его человеческую жизнь, какой бы короткой она ни была, ты мог бы сделать это одним движением пальца. Но только если бы он попросил. Это было бы бессмысленно жестоко, если бы он этого не сделал. Прямо сейчас, даже несмотря на то, что Юкине намного сильнее, подобные вещи все равно сломают его, заставят ходить вдоль края утеса. Может быть, он никогда не попросит. В этом случае ты тоже выброси эти забытые воспоминания в уголки твоего разума. Они не твои, чтобы хранить их. Однако сейчас он все еще иногда плачет по ночам, а ты все еще не говоришь ему, что знаешь об этом. Просто обними его. Будь там. Это ничем не отличается от сотни других работ, на которые ты готов пойти, только на этот раз ты просто не получишь монетку в пять иен. Тем не менее, есть счастье, и деньги не всегда главное. Кроме того, это даже не так, как если бы этот маленький паренек мог заплатить тебе – он такой же банкрот, как и его хозяин. Ты улыбаешься самому себе. Юкине немного прогуливается вниз по склону, поэтому ты поднимаешься и следишь за ним. Ты все еще каждый день удивляешься, насколько он маленький, крошечное светлое пламя, похожее на царапину на окрашенной в синий цвет стене. Это, как ты думаешь, просто то, к чему нужно привыкнуть. В конце концов, ему будет четырнадцать лет очень долго. – Красиво, да? – Ммм… Юкине наблюдает за океаном, полностью простершимся перед ними, как свободная нить, у подножия холма, а ты смотришь на него. Счастье убивает. Ты не можешь этого отрицать: темный злобный трепет, густой и насыщенный, как вишневый сироп, пение крови, сухие глаза, жгучие, полностью сосредоточенные. Чувство непобедимости. Ты всё ещё не думаешь, что знаешь, что делать с этим чувством. Кроме того, над кем ты шутишь – ты просто какой-то незначительный безымянный бог, по крайней мере сейчас. Ты никогда не был на вершине чего-либо вообще. Но, стоя на этом холме, ты можешь немного расслабиться. Облака, отраженные в вашем воображении, образуют дворец, могущественную святыню радостно одетых людей, ароматных подношений и праздников – да, множество праздников. Ты будешь великим, и ты будешь великим вместе с ним. – Эй. – Мм? Он поворачивается как раз вовремя, чтобы ты кинул несколько ромашек ему на голову. Смеясь от раздражения, он вытягивает руки, чтобы отряхнуть это. Но ты ловишь его за руку; погоди. По твоей шее пробежала дрожь, но боли нет. Просто холод под открытым небом, вкус грядущих событий. – Что, чудак… – бормочет Юкине. – Будешь моим парнем? – спрашиваешь ты. Его глаза расширяются, а затем начинают тревожно быстро заполняться слезами. – Я… Я… – Ой, давай, ты, слабак, – дразнишь ты, смеясь. – Извини… извини, я… да. Да. – Эй. Все хорошо, сейчас. Ты наклоняешься, касаясь губами его лба, и он издает нетерпеливый звук сквозь слёзы и встречает тебя на полпути, рот в рот, мягкая соль напротив твоего языка, и когда ты кладешь руки на его плечи (потому что он сказал да, потому что он дал тебе разрешение, потому что это происходит сейчас, это действительно происходит), тебе кажется, что ты никогда не чувствовал себя более богоподобным. Он первый разрывает поцелуй с небольшим вздохом. – Разве это… это было хорошо? Тебе не больно? – Больше нет, – говоришь ты. – Прости за это, мазохист, – бормочет он через мгновение. – Эй!.. Вы оба спорите о сексуальных предпочтениях – и действительно, весь разговор совершенно нелеп; у тебя нет сексуальных наклонностей, ты чертов бог (которому Юкине говорит: «Тогда что же я чувствовал той ночью, когда я…») – весь путь назад к месту для пикника, и ты забыл, как громко вы говорили, пока Хиёри не бросает в тебя пустую корзину, крича: «Не говорите так громко об этих вещах!» – О, вините меня, почему бы и нет! Он тот, кто начал… Но, конечно, Юкине показывает им все свое привычное щенячье лицо, и все кричат на тебя, а ты вздыхаешь и принимаешь поражение. Только сегодня, ты говоришь себе. Он может считать это чертовым периодом медового месяца. Этому пареньку лучше, черт возьми, не начинать вольничать на работе. Ни за что ты не будешь мириться с этим дерьмом. Ни в коем, блять, случае. На обратном пути в поезде ты не можешь не сказать ему, что ты любишь его таким, какой он есть. Даже если это не очень божественно, стоит это сделать лишь для того, чтобы он улыбнулся.

***

      Конец.