И куда ты сойдёшь с этой подводной лодки?

In diesem Meer will ich ertrinken, Den Tanz der Wogen über mir sehn . Белый песчаный пляж. Холодный песок шуршит под босыми ногами. Низко парят чайки, рассекая влажный воздух подрагивающими крыльями. Ветер волнует тёмное море. Пенистые волны мокро облизывают берег. Морской бриз ласкает лицо. Германия ступает вдоль кромки воды, почти вязнет в сыром песке. Впереди, на многие мили, — пустынные море и пляж . Германия долго и медленно просыпается, тяжело вздыхает, сознавая, что заснул прямо за столом, в своём припорошенном бумагами кабинете, и старательно разминает затёкшие мышцы, дожидаясь, когда кофемашина отключится, прежде тонко пропищав на всю кухню. — Сваришь и мне? — раздаётся совсем близко, и Германия порывисто выдыхает, цепляясь пальцами за выступ столешницы — чистой воды рефлекс. В голосе отца — царапающие слух нотки хрипотцы, и его тёплое дыхание опаляет ушную раковину. Рейх накрывает чужие напряжённые плечи, массируя их своими сильными пальцами сквозь тонкую ткань рубашки, и Германия внезапно вспыхивает, покрываясь густым румянцем, и с его губ срывается задушенный стон, утопающий в шуме кофемашины . Ливень. Шторм. Высокие волны. Море кажется совсем чёрным. Германия отчаянно пытается держаться на плаву. Он окружён клокочущей стихией. Нигде поблизости ни намёка на берег. И яростные волны, одна за другой, неотвратимо обрушиваются на него . Германия мучительно медленно просыпается под настойчивый звон будильника, взмокший, с неровно заходящимся в грудине сердцем, и едва успевает добежать до ванной комнаты — его рвёт, незатейливо, крепко и долго, почти выворачивая наизнанку. — Что такое? — взволнованно спрашивает Рейх, ворвавшись в тесную ванную, и опускает свою тяжёлую горячую ладонь на чужое ссутуленное плечо. Его голос, его запах, его взгляд… Опорожненный желудок сводит очередным болезненным спазмом, и Германия едва успевает наклониться к унитазу: его рвёт желчью — это горько и больно, точно наждачкой по горлу . Он тонет. Море холодное — даже ледяное, — и жадное — потому, что голодное. Волны смыкаются над головой, и безвестная чёрная пучина, разинув пасть, обвивает скользкий язык вокруг его узких щиколоток, с силой тянет вниз, в беспроглядную глубину. Германия борется, отчаянно пытается всплыть — тщетно. До горечи солёная морская вода щиплет, дерёт ноздри и горло, заполняет всё его онемевшее тело, вдруг налившееся свинцовой тяжестью, и Германия задыхается. В лёгких, вытесняя кислород, плещется вода, и он давится, захлёбывается последним вдохом через рот . Его резко хлещут по щекам, и это помогает — Германия понемногу прорывается сквозь кошмар, медленно просыпается и едва удерживает свои тяжёлые веки, мутно глядя на лицо отца, уродливо искажённое беспокойством и… страхом, чем чёрт не шутит! — Господи, — шумно выдыхает Рейх, и его голос звучит, точно тихий шелест морских волн — от очередного напоминания о море Германия лишь устало прикрывает глаза. Его уже, кажется, даже не мутит. — Ты задыхался. Боже, как я испугался… — сбивчиво шепчет отец, сжимая ледяные руки сына в своих тёплых руках, и приближается к его лицу, невесомо целуя щёки, и смотрит прямо в глаза напротив, так выразительно, что Германия решается рассказать ему всё, и слова, срываясь с его губ, обрушиваются бурным потоком . После признаний становится многим лучше, если не брать в расчёт то, что отец ограждает его от бумажной волокиты, всюду следует за ним, даже, к стыду Германии, в ванной комнате, зато… отныне позволяет ночевать в своей спальне, и Германия думает, что ради последнего можно было поступиться действительно многим, если не всем . В спальне отца широкая двуспальная кровать, и постельное бельё так пахнет им, что голова идёт кругом, и Германия, признаться, даже устал дрочить день изо дня. — Я люблю тебя, — наконец решается он, выдыхая едва слышно, и смотрит прямо в глаза отца, подёрнутые полумраком спальни. — Ну да, — улыбается Рейх. — Я тоже люблю тебя, — и его рука, как бы в подтверждение этих слов, ложится на голову сына, ласково пропуская чужие мягкие волосы сквозь пальцы. — Нет, — тяжело вздыхает Германия, отстраняясь, и его голос почти дрожит от напряжения, с каким ему даются эти горькие слова, — ты не понял. Рейх внимательно смотрит в глаза напротив, и Германия не выдерживает его взгляда — отводит свой в сторону. — Да нет, понял, — вдруг говорит он, и его голос кажется ещё более хриплым, нежели обычно. Германию бросает в дрожь. Он возвращает взгляд к лицу напротив и не успевает среагировать: отец резко приближается к нему и припечатывает его губы своими, ловко скользнув языком в приоткрытый рот. И Германия, признаться, ненадолго выпадает из реальности, и эмоции захлёстывают его, и он будто бы становится не более, чем тугим комком оголённых нервов, а когда приходит в себя, всё вокруг резко сужается до отца, осыпающего влажными поцелуями горячую внутреннюю сторону его бёдер. Германия судорожно вздыхает, крепко цепляется пальцами за его плечи, даже пытается отползти назад — тщетно. Отец приподнимается, целует влажную упругую головку его члена и медленно вбирает в рот — так, что Германии ничего не остаётся, и он тонко подвывает на одной ноте, понемногу срываясь в жалобный скулёж . В этом море хочу я утонуть, Танец волн увидеть над собой .