Кошкины слезы

      Тааффе постоял, положив руку на мраморное надгробие, еще несколько минут. В душе творилось что-то странное. Винил ли он себя в смерти кронпринца? Нет. Был ли он раздавлен горем? Тоже нет. Чувство скорее было похоже на густой туман непонимания, разочарования и почему-то обиды. Эдуард глубоко вздохнул и отправился наверх, чтобы как ни в чем не бывало приступить к своим обязанностям…       Ночь была холодной и бессонной. Тааффе казалось, что все ночи после смерти Рудольфа были такими. Закончились надоедливые раздражающие разговоры, исчезли требовательные фразы, пропало удушливое ощущение закинутых на чутко реагирующего министра-президента рук и ног… Спокойно. Было чертовски спокойно. И слишком холодно. Тааффе неуютно поежился в собственной кровати, неожиданно ставшей слишком большой для него одного.       В окно постучали. «Бессмыслица» — подумал Эдуард, старательно укрываясь чересчур широким одеялом. Стук повторился. Тааффе накрылся с головой, как это часто делал Рудольф, и постарался подумать о чем-то отвлеченном. Стук раздался снова. Громче и настойчивее. Эдуард скинул одеяло, встал и подошел к окну. На карнизе сидел… стриж? «Стриж зимой?» — если уж Тааффе и смыслил в птицах после бесконечных бесед с кронпринцем, так это то, что стрижам положено улетать на юг. Но вот один из них сидел перед ним, вжав голову в мерзнущее тельце, и как-то слишком, как показалось министру-президенту, пронзительно смотрел на него своими глазами-бусинками. Он открыл окно. Холодный ветер проскользнул в душную комнату, принеся запах свежести. Стриж аккуратно вошел (Тааффе готов был поклясться, что не залетел, а именно вошел!), уселся на широкий деревянный подоконник и как-то по-хозяйски оглядел комнату.       — Что ты делаешь в Вене зимой? — сентиментально спросил Эдуард. Стриж чирикнул и недовольно нахохлился. Тааффе попытался погладить птицу по черной головке, но каким-то образом та увернулась и несильно клюнула его в палец.       Эдуард поморщился, — Что за безобразие? Пускаешь тебя погреться, а ты…       Стриж чирикнул в ответ.       — Ладно, я понял. Ты не любишь, когда тебя трогают… — Эдуард опустился на кровать и устало потер глаза, — Знаешь, знал я одного человека, который кусался, когда я норовил погладить его волосы. Есть у вас с ним что-то общее…       Стриж внимательно повернул голову и чирикнул еще раз.       Тааффе лег на подушку, — Да, определенно что-то есть…       Утром Эдуард неожиданно осознал, что чувствует себя слишком хорошо. Таким выспавшимся и бодрым он не был давно. С того момента, как… Эдуард попытался припомнить. С момента, когда с ним в последний раз спал Рудольф. Довольно потянувшись, он заметил, что на соседней подушке, вжавшись в нее всем небольшим тельцем, уютно дремал стриж. «Нет, этого ведь не может быть…» — пронеслось в его голове. Он усмехнулся.       — Доброе утро, ваше высочество.       Птица встрепенулась, щебетнув что-то в ответ, и уставилась на Тааффе.       — Я даже не знаю, что на это сказать… — пробормотал он, — Либо я схожу с ума, либо… У меня нет других идей!       Стриж продолжал требовательно смотреть.       — Ладно, хорошо! Убедили! Чего вы хотите? Могу попросить подать к завтраку… — тут он замялся. «Господи, это какое-то безумие. Я разговариваю с птицей как с кронпринцем. И предлагаю ей… ему позавтракать!» — могу попросить подать зерна…       Спустя пару дней Тааффе готов был поклясться, что он не сомневается, что перед ним Рудольф. Те же повадки, тот же пронзительный недоверчивый взгляд, даже привычки те же (если у птиц вообще есть привычки)! Стриж откликался на «ваше высочество», клевал Эдуарда, когда тот пытался провести пальцем по его оперению и точно так же, как Рудольф в свое время, недолюбливал кота Тааффе. Хотя это, конечно, можно объяснить элементарным инстинктом самосохранения…       Эдуард совершил несколько попыток рассказать о «стриже-Рудольфе», но наткнулся на сочувственное непонимание. Франц Иосиф, внимательно выслушав его, предложил взять небольшой отпуск.       — Всем нам не хватает его, Эдуард. — вздохнул он.       — Постойте! Да я вам могу показать его, ваше величество! — Тааффе впервые чувствовал, что теряет почву под ногами.       — Не надо… ворошить старое. Он погиб. Перестаньте сочинять сказки. Если хотите, можете несколько дней не выходить на службу. Если будет что-то серьезное, вас известят.       Эдуард учтиво поклонился и ушел. Император его не понял. Никто не понял. «Все мы скорбим» — и больше ничего. Тааффе возвращался домой с мыслью, что никогда не чувствовал себя таким подавленным.       — Мне никто не верит. — говорил он, опускаясь в кресло.       Стриж вертел маленькой головкой и щебетал.       — Может, все это действительно лишь мое воображение… И вы всего лишь птица. — Эдуард закрыл глаза и задумался, — Знаете, даже если так, вы все равно… все равно мне дороги. Может, даже больше, чем были прежде…       Стриж одобрительно чирикнул. Наверное, ему было приятно.       Пожалуй, единственным, кого не устраивала сложившаяся в доме министра-президента идиллия, был кот. Серый, статный, немного грузный, но весьма грациозный для своих немалых по кошачьим меркам лет, он забивался при виде стрижа в угол и долго шипел. Так шипел он только на Рудольфа, а тот закатывал глаза и просил Эдуарда выгнать того из комнаты, а то «никуда я с вами не лягу». Тааффе любил кота. Порой он даже говорил, что они похожи. Не всем конечно. Кот, к примеру, совсем не умел скрывать своей неприязни, да так от нее и не избавился… Да, Рудольфу достаточно было попросить, и Эдуард, поглаживая теплую шерсть, шептал коту, что это только на ночь, а потом он получит извинительную порцию свежего мяса. Кот послушно уходил сам, одаривая Рудольфа напоследок полным презрения взглядом. Стрижу было сложнее. Кот шипел так же грозно, а маленькой птице приходилось разражаться настоящими возмущенными трелями, пока Тааффе не выпускал из комнаты своего любимца. Кот останавливался у двери и хищно облизывался, обнажая клыки.       Апрельский вечер выдался на удивление тихим. Тучи собирались у горизонта, но гроза все не начиналась. Затишье перед бурей было таким волнительным, что Эдуарду было не по себе. Он сидел в кабинете, проверяя и перекладывая бумаги. Однако работа не приносила облегчения. В соседней комнате грустно и протяжно щебетал стриж. Так тоскливо на душе бывало только тогда, когда Рудольф начинал жаловаться на свои отношения с отцом и на мир в целом. Тааффе попытался заткнуть уши.       Неожиданно настроение трели сменилось на испуганно-зовущее. Эдуард не придал этому значения. Паника в голосе была такой безнадежной, но абсолютно не новой. Рудольф и при жизни часто так делал. Вот, например тогда, за пару дней до смерти… Может, стоило прислушаться? Чириканье смолкло. Удушливая тишина за секунды наполнила комнату. Эдуард вскочил со стула. «Все нормально. Он просто устал трещать» — попытался успокоить сам себя министр-президент. Получилось плохо. Он почувствовал, как лоб покрывается холодной испариной.       Влажной от волнения рукой Эдуард открыл дверь в спальню.       — Боже…       В центре комнаты сидел кот, а перед его лапами, неестественно изогнутое, лежало сломанное птичье тельце. Эдуард сделал несколько шагов и опустился на колени. Кот довольно мяукнул. Он был горд проделанной работой. Тааффе смотрел на стрижа не отрываясь. Когда же кот попытался подтолкнуть его к рукам хозяина, Тааффе нервно попятился и замахнулся на него.       — Что ты наделал?! — он посмотрел коту в глаза. Тот не чувствовал себя виноватым. Странное чувство. Кот глядел будто сквозь пелену густого тумана. Он мяукнул разочарованно и почему-то обиженно.       Тааффе опустил занесенную руку, — Боже, что Я наделал…