Я хочу тебе помочь

Я хочу тебе помочь Тихо скрипит дверь, проворачиваясь на своих ржавых петлях и впуская в комнату ослепительно яркую полоску белого света, падающую на прогнивший пол кладовой. Под пальцами скользит холодное железо прутьев и из тьмы на него взираются два голубых глаза. —Я всего лишь хочу тебе помочь. — хрипло звучит голос и дверь захлопывается, отрубая ходы отступления. — Du мне этим не помочь, а сделать только хуже.— в ответ надрывно шепчет Клаус, скользя пальцами по решётке, оглаживая массивную цепь и навесной замок уже такой знакомой ему клетки. Его руки подрагивают, а голос растворяется в шарканье ботинок. Рядом шурша падает пакет еды. — Ешь. — приказывает мужчина, садясь на корточки перед решёткой и смотрит пристально и внимательно — прожигающе. Голубые глаза затравленно пробегают по нему и Клаус медленно берёт пакет, утаскивая сквозь прутья за решетку. — Тебе не чего боятся, я не обижу тебя. — обветренные губы мужчины едва шевелятся, словно гипнотизируя и в ответ на это, слышится лишь горькая усмешка. — Убей меня. — эту фразу Клаус знает лучше всего по-русски. Неустанно повторяя её, как в бреду. Для себя он уже умер, тогда на мосту. Улетел вместе с остатками своей пятнистой пантеры, расстворяясь в пучине вод реки. Именно тогда, лёжа на танке хриплым предсмертным смехом, он наконец-то осознал, свою никчёмность, бессмысленность жизни и веру в национал-социолизм. Его идеалогии пали, подбитой пантерой. И это было одновременно так унизительно и так естественно, словно он этого ждал, словно он давно уже всё понял, но не мог принять этот всеобщее разрушительный факт. За всё, что он так рьяно боролся, за что он равнодушно убивал и жертвовал тысячами жизней не в чём не виновных людей, сейчас утонет навсегда. Он в очередной раз подвёл Гиммлера, Рейх, уступив такую сладкую и желанную победу Ивушкину. Он смеялся тогда вкладывая в этот смех и отчаинье, и иронию судьбы, и капельку истеризма. А вот теперь он здесь, за решеткой и лучше бы в русском концлагере на исправительных работах, чем в маленькой клетке для собак, в одних трусах с разбитыми костяшками и здравым смыслом. — Ты же знаешь ответ, Николяус. Я не буду убивать тебя, я помогу тебе избавиться от этого. — через чур приторно раздаётся у самого уха, опаляя его тёплым дыханием. — Чем du лучше меня? Чем du лучше других beutsch? Если держать человека в заперти в клетка? — Клаус дёргается от решётки, забиваясь в угол, поджимая босые ноги. Он не понимает его, совершенно не понимает. Не понимает от чего он поможет ему избавиться. — Тем что я не мучаю тебя, ты сам мучаешь себя. Твоя совесть мучает тебя. — сейчас перед ним не Николай Ивушкин, а некто другой, озлобленный и сумасшедший в своих поступках. Или же это настоящие лицо русского танкиста. Клаус не знал, сейчас он ничего не знал, не понимал, а просто существовал, не видя ничего дальше этой тёмной промозглой комнаты, с потолка которой постоянно капает вода. Спать на холодном загнивающем полу было тяжело, ноги немели и не слушались, а голова расскалывалась. Может это пытка унижением? Тогда зря старается, Клаусу плевать. Глубочайше наплевать. Штандартенфюра, танкого аса Ягера больше нет, он упал тогда с моста в воду, осталось лишь его призрачное очертание и тело — оболочка, доживающая свои дни. Ради чего он существовал больше нет. Дальше тьмы ничего нет, нет никаких света и туннеля, есть только тупая боль и равнодушие. Он не будет огрызаться, кусаться, извиваться, стараясь выжить. Нет. Оглушительно громко позвякивают цепи на ногах пленного, Клаус медленно ползёт к русскому с трудом передвигая замёрзшие руки. Хватается за прутья и хрипло шепчет: — А что du сделать, если ich не захотеть принять помощь от тьебя? — он растягивает губы в едкой ухмылке и резко поддаётся назад и вперёд, с размахом ударяясь лицом о решётку. Ивушкин вздрагивает и в его глаза на доли секунды озоряет ужас. Ягер отчаянно бьётся лицом о клетку, разбивая его в кровь и раскатисто смеётся, до потери кислорода, во всех лёгкие, мелко подрагивая и трясясь. Смеётся так как не смеялся никогда, шумно втягивая воздух ртом. Кровь застилает глаза, соленоватый привкус на языке, дарит необыкновенные ощущения. — Да что du мнье сделать? — шипит он, размазывая алую жидкость по лицу. — Признай! Du не мочь мьеня контролировать! — сплёвывает немец. — Ты ошибаешься. — через чур спокойно возражает танкист, медленно вставая и не расторопно идя к приклеплённым цепям, что сковывали Ягера. Одно движение руки и цепи противно скрежеча натянулись, притягивая к решётке немца. Теперь Клаус обездвижен, лишён былой свободы действия. И Ивушкин исчезает хлопнув дверью. Действие закончилось, занавес опустился, актёры откла́нялись. Тонкие губы Ягера растянулись в хищной ухмылке.

***

— Колья влюбиться — издевательски протягивает Ягер, не поднимая головы, как только слышит знакомый скрип двери.— Муттер, не учить Колью, как правильно любить? Из темноты слышится сдавленный вздох, мужчина не торопится идти в свет, так и замирая у входа. — Колья, хотеть излечить мьеня от нацизма, потому чта влюбиться? Гльупый. — всё так же хрипло тянет Клаус усмехаясь. — Гльупый рюсский. Колья совершить большой ошибка. Ich не хотеть жить. Das всьё неправильна. — Клаус медленно поднимает голову, взираясь на Колю двумя тёмных, как глубокое море глазами, ресницы которых слепаются от запёкшейся крови, а сальные волосы спадают грязными прядями на лицо с острыми исхудавшими скулами. — Наивная Анья, любить всьем сердце Колью. Дьевочка хотеть семью und счастье. Плохой Колья… Муттер расстроена. Колья подвести муттер, друзья und Анья. Колья подвести Родина. — качая головой, притворно жалостливо шипит Ягер. —Замолчи! — резко вскрикивает Ивушкин пиная клетку и звон металла сотресает стылый воздух подвала.— Да что ты знаешь обо мне, скотина фашистская?! — сквозь зубы цедит русский, тяжело вздыхая, как загнанный дикий зверь. Его глаза темнеют, отливая сталью, а грудь вздымается. — Ты не понимаешь каково мне приходится, когда Аня с глазами полными боли бросается ко мне в объятья и нет человека ближе в этот момент, чем я. Нет никого ближе на поле боя, чем трое мужиков с тобою в танке, идушие на верную смерть и доверяющие тебе свои жизни. Нет никого роднее и ближе, чем мать ждущая тебя дома совсем одна. — задыхаясь рычит бывший танкист, изливая душу в приступе ярости. Ягер молчит вжавшись в прутья спиной, и затаив дыхание слушает исповедь грешника. Точку в разговоре ставит, со всей силы захлопывающая дверь. Конец второго акта, занавес опускается, гаснет свет, аплодисменты раскалываются по залу новой волной. Ягер ухмыляется.

***

На этот раз всё по другому, глухие шаги, более грузная походка, дверь открывается с привычным скрипом, но осторожно впуская в подвал свежий воздух и роняя на пол полоску света. — Здесь кто-то есть? — раздаётся незнакомый неуверенный голос, мужчина ищет рукой рубильник и найдя его, включает свет. На него тут же взираются два диких глаза. Шумный вздох, два нервных шага назад. Мужчина полной комплекции застывает у выхода, ошарашенно разглядывая немца. — Помогите мнье, пожальуйста — жалобно тянет Клаус, сбивчего дыша. — Да-да, конечно — глаза незнакомца нервно бегают взглядом по цепям, стараясь найти место крепления. Я сейчас вытащю вас. — он начинает копашится, гремя цепями. Взади тихо ступая показывается Ивушкин, он держит в руках трубу. — Пожалуйста, быстрее — задыхаясь умаляет Ягер, обмениваясь взглядом с Колей. Слышится глухой удар, незнакомый мужчина падает на пол безсознания. — Was теьперь? — вопросительно смотрит немец на Ивушкина, окончательно потеряв весь былой страх и дёрганость, что была при незнакомце. Николай рассеяно смотрит на мужчину бессознанья, опуская оружие. — Нет тела, нет дела — доносится от клетки. — Я не убивал его. — Du убить. — Я не убийца! — Du убийца. Если хотеть, быть на свободе, слушать мьеня внимательно.

Раздеть и сжечь его вещи.

Руки неслушаются и дрожат, Ивушкин облизывает пересохшие губы и медленно стягивает рубашку ещё с тёплого тела.

Разчеленить

Кровь везде, она застилает весь пол в подвале и окрашевает руки в алый. Они уже не дрожат и уверенно, режут.

Сжечь

Чужая рука исчезает в огне, поглащённая языками пламени. — Тьебе же понравиться убивать, Колья. — словно змея шипит Ягер медленно качая головой. — Нет. — угрюмо отзывается русский продолжая упорно оттирать кровь от пола и стен. — Не ври, тьебе понравится, чувствовать свою власть над чужой жизнью, вершить его судьбу. Пережить ещё одного человека. Чувствовать его ещё тёплую кровь на руках и видеть немой испуг в застывших глазах. — сладко расскатываются слова по комнате из уст немца. — Да что за дьявол ты?! —Змей искуситель, что du приручил.