Желаете продать душу?

— Так, говоришь, хочешь отомстить? Стайлз постукивает самым обыкновенным, обгрызенным с одной стороны карандашом по подоконнику, на котором сидит, и склоняет голову набок. Больно уж занятный клиент попался ему на этот раз. Нет, Стилински не первый год во всём этом и даже уже не первое столетие, если совсем уж точно, и видел и оборотней, и вампиров, и чёртову дюжину свихнувшихся ругару, и даже нескольких русалок, желающих продать то, чего у них уже нет, но крайне редко его дёргают наверх, в этот холодный мир, для того, чтобы он просто поделился парочкой телефонов и имён. Да ещё и предлагают в довесок свою душу. Люди и прочие обычно торгуются до последнего, выгадывая, как бы ухватить кусок пожирнее, а этот мрачный волчара не просит вообще ничего. Волчара хочет знать, кто, и выглядит настолько бледным и взъерошенным, что Стайлзу так и хочется предложить ему не пороть горячку и «перезвонить» на горячую линию ада через недельку. Вдруг отпустит, мало ли? Должен же он предостерегать своих клиентов от необдуманных покупок? На самом деле, конечно же, нет, больше сделок — больше профит, да и, знаете ли, пора бы уже сменить и должность, и то, что эти жадные рогатые называют личным кабинетом, на каморку побольше, но с этим зверем Стайлз отчего-то медлит. Постукивает карандашом по обгоревшему, чёрному от копоти подоконнику, на котором сидит, и покачивает ногой в новомодных кедах, которые ему по душе куда больше, чем щегольские туфли или сапоги со вздёрнутыми носами. Стайлзу нравится двадцать первый век с его толстовками, гаджетами и фастфудом, и он уже несколько месяцев ищет способ, как бы зацепиться наверху ненадолго. Ищет способ погулять побольше среди всех этих уродливых на взгляд любого иного обывателя нижнего мира небоскрёбов, «Старбаксов» и казино. Стайлз осознанно рвётся туда, куда прочих ссылают в воспитательных целях, и не знает, как провернуть всё так, чтобы не вызвать подозрений. Стайлз покачивает ногой, грызёт карандаш, глядит на закопчённые, видевшие нечто страшное стены и, прищурившись, задаёт следующий вопрос: — А у самого, значит, кишка тонка? Волк стискивает кулаки, но лишь хмурится, не пытаясь сдвинуться с места. Волк стискивает кулаки, морщится и… опускает подбородок. Он так и не раскрыл рот за последние полчаса, и всё, что знает Стайлз, выдернуто прямиком из его призыва и обрывочных мыслей. — Я не стану помогать тебе, если ты не вытащишь язык из задницы. — «Помогать»… — тут же насмешливо повторяет парень, и голос его кажется пропитанным копотью. Голос его кажется голосом того, на чьей шее уже болтается петля, и никакой контракт уже не спасёт. Не даст отсрочки. — Это называется помощью? Таких Стилински помнит тоже. Помнит тех, вокруг кого крутился в камерах и после страшных, продолжающихся несколько часов кряду дознаний, да так ничего и не получил. А этот, напротив, готов лишиться самого ценного ради безделицы. Этот предлагает свою вечность за пустяк. Этот мог бы получить куда больше, но настолько ершистый и бледный, настолько отчаявшийся, что выгода — последнее, о чём он думает. — Помни, к кому обратился, волчонок. Кривится, и Стайлз подмечает, что у него довольно крупные передние зубы, но этого только начавшего набирать форму зверя это нисколько не портит. Напротив, Стайлз любит нестандартные лица. — Благотворительность — не мой профиль. И всё же, почему ты готов продать душу за клочок бумаги и несколько строчек с цифрами? Считай это моей обязанностью — выяснить все детали дела до того, как возникнут сложности. — Потому что мне нужно сейчас, — оборотень цедит это медленно, поджав губы, и Стилински спрыгивает с подоконника, наконец. Решает выяснить всё более привычным способом и не размениваться на заморочки. Стилински прячет карандаш в карман объёмистой толстовки, туда же запихивает чёрный невзрачный блокнот и, предупреждающе вытянув вперёд опустевшую ладонь, подходит к волку. Выжидает немного даже, прикидывая, не бросится ли на него этот нервный парень в чёрной, застёгнутой под горло кожанке, если Стайлз его потрогает. Коснётся кончиками пальцев сжатого кулака и на секунду прикроет глаза, чтобы отгородиться от общего мёртвого фона и глянуть, что же там с этим парнем. Глянуть, почему он готов отдать душу за бесценок. Стайлз видит обои в скучную полоску и картины, украшавшие некогда этот холл. Стайлз видит целое скопище тошнотворно счастливых детей и наваленные где попало игрушки. Стайлз видит игровую приставку и чует запахи, плывущие из кухни. Стайлз видит огонь. Огонь, что добирается до самой крыши и одинаково радостно жрёт и дерево, и тела тех, кто оказался запертым внутри. Видит двух вернувшихся из школы вчерашних подростков и в мальчишке узнаёт своего клиента. Стайлз хочет спросить, почему же Хейл вызвал его только сейчас, а не сразу после пожара, но картинки меняются, и следующей он видит голую, разрубленную пополам девушку. Ту, что осталась с юным Дереком после пожара. Стайлз чует запах её крови и свежей земли на кожаной куртке оборотня и уже знает, где тот её закопал. Где он её похоронил, согласно их странноватым волчьим обычаям. Стайлз теперь всё про него знает. Про малышку Пейдж, с которой у совсем ещё зелёного Дерека не случилось великой любви, тоже. Стайлз только теперь видит, насколько этот оборотень опутан чёрной нитью. Теперь нетрудно понять, почему он хочет СЕЙЧАС и чего ему стоит каждая прожитая в одиночестве минута. Стайлз раздумывает несколько мгновений, крутит носом и так и остаётся стоять рядом, несмотря на то что уже отвёл в сторону свои пальцы. Остаётся стоять рядом, косится на ни черта не прочные, нависающие над их головой балки и покусывает губу по безумно давней привычке. Прикидывает, как всё вывернуть себе на пользу, а Хейл, правый рукав куртки которого немного запачкался его же кровью — с помощью мела Стилински не вызовешь всё-таки, — только ждёт, не размениваясь на лишние слова. Стайлз физически чувствует груз, лежащий на плечах этого парня. Чует перед собой лёгкую добычу и вместе с тем потенциал оборотня, который так никогда и не будет реализован, если он утащит его вниз сейчас. Никаких тебе алых, наводящих жуть глаз, мышечной массы и сводящей с ума всех без исключения дамочек щетины. О, Стайлз был бы не прочь его таким увидеть лет через пять, а то и раньше. Стайлзу откровенно скучно в своём затхлом тёмном «офисе» в преисподней и порой тайком он наблюдает за чьей-то судьбой. Смотрит, как иные живые сериалы, пару раз в неделю или, если экземпляр попадается стоящий, каждый вечер во время ужина. Стайлз переступает с ноги на ногу и осторожно, будто страшась запачкать в копоти белые подошвы своих кед, кругом обходит волка и замирает за его прямой широкой спиной. Глядит на взъерошенный затылок и сквозь плотную кожанку и футболку видит массивное родовое клеймо, залёгшее между лопатками оборотня. — Выходит, ты — всё, что осталось от Хейлов? — спрашивает, а сам уже знает ответ и совершенно не берёт в расчёт полоумного, догнивающего свой век в местной больнице Питера, который только и может, что изредка смыкать одно веко и постукивать указательным пальцем. Спрашивает будто бы только за тем, чтобы оборотень опустил голову, подтверждая кивком, и можно было попялиться на его шею. Стайлз делает ещё один круг, глядит на то, что осталось от комнаты, и, наморщив нос и совсем по-мальчишески проведя ладонью по своим коротким волосам, выдаёт наконец свой вердикт: — Я отказываюсь от сделки. — Это почему ещё? — Хейл становится раздражённым и взвинченным до невозможности. Кулаки — сжаты, скулы выделились, а глаза, его ничем не примечательные с виду глаза, то и дело становятся неоново-голубыми. Стайлз пожимает плечами, оттягивает вниз завязку на своём капюшоне и, повернувшись на пятках, принимается деловито загибать пальцы. — Во-первых, ты последний из своего рода, а значит, у меня неминуемо возникнут проблемы при оформлении твоей души. Во-вторых, ты единственный оборотень на ближайший округ, а значит, даже это жалкое подобие равновесия будет нарушено, если я выдерну тебя вниз. — Считает, такой весь из себя саркастичный, прожжённый, пусть и запертый навеки в теле подростка, которому никогда уже не стать старше или солиднее, но чувствует себя более чем уверенно, привык уже. И к телу, и к уловкам. Привык уже добиваться своего окольными путями и сейчас тихо радуется тому, что был паинькой последние два года и за ним никто особо не следит. — И в-третьих, ты такой весь из себя волчий мученик, что сделка попросту не будет зарегистрирована и я останусь ни с чем. Что пялишься, хмуробровка? Думал, только у вас тут царит бюрократия? Знал бы ты, что творится внизу, не стал бы мочиться на стену полицейского участка. Хейл даже закатывает глаза, и Стайлзу чертовски нравится этот жест. — Стал бы. Нравится то, что волк начал фонить не застарелой скорбью, а куда более острым раздражением. Стайлз надеется, что это новое шоу его не разочарует. Стайлз надеется на высокие рейтинги и минимум цензуры. — Ну стал бы, так стал бы. Сути это не меняет, волчонок. — Стилински не собирается с ним спорить и гадает только, сорвётся ли эта мохнатая рыбка в итоге или всё получится. — Ты слишком сильно тянешь на страдальца, а значит, тащи дальше свой волчий крест и жди справедливости. — Показывает пальцами условные кавычки и снова закусывает уголок рта. Боится переиграть и в итоге ничего не выторговать для себя. Только для себя, в обход протокола и всей этой воняющей серой и коптящимися грешниками системы. Стайлз безумно устал от пыли, темноты и запаха серы, который преследует его даже сейчас, осев на дне лёгких. Осев там, откуда уже не выведешь, хоть грудину вскрой и ёршиком продери. Стайлз хочет поболтаться здесь, в Бейкон Хиллс, и этот парень, на которого недавно снова обрушился метафорический дом, далеко не самый плохой вариант, чтобы зацепиться. Не самый плохой вариант, чтобы вникнуть и «уйти в отпуск». Проведёт потом по бумагам как сложный случай, потребовавший длительных уговоров, — и хрен с ним. Проведёт потом всё как мёртвый груз и упущенную выгоду. Шарится по пустой выгоревшей гостиной, изредка выглядывая в окна, и терпеливо ждёт, когда Хейл либо всё-таки спросит, либо вспылит и уйдёт, хлопнув дверцей своей обожаемой, совершенно уродской на вкус жителя нижнего мира тачки. Стайлз рассматривает стены, обломки мебели и даже умудряется найти оплавленную рамку, за лопнувшим стеклом которой некогда стояла какая-то фотография. Стайлз нагибается, чтобы поднять её с пола и повертеть в руках, и, должно быть, именно это, именно этот заурядный, давно пустой и не несущий в себе никакой энергетики предмет, заставляет волка снова разжать зубы: — А если иначе? — Что ты имеешь в виду, мохнатый? Выдыхает через ноздри, как рассерженное животное, и Стилински его таковым и считает. Рассерженным зверем, у которого в крови не флегматичная обречённость уже, а начинающее плавить всё вокруг бешенство. — Предлагаешь мне взятку, в обход протокола? Оборотень просто кивает, и Стайлз, потеряв всякий интерес к изображению некогда счастливого семейства, отбрасывает рамку за свою спину и даже глазом не ведёт на ломкий раздавшийся треск. — Тогда всё зависит от того, что ещё ты можешь мне предложить. — Не видит смысла сокрушённо выламывать пальцы и вещать о том, что у них-то, в отличие от людей, нет коррупции. Не видит смысла давать понять, что немного поломается, набивая цену, и им необходимо соблюсти все ритуалы. — Только давай проясним сразу: деньги, твоя тачка и даже ожерелье бабушки Хейл меня не интересуют. Услышав про ожерелье, оборотень чуть приподнимает свои густые брови, но больше ничем себя не выдаёт. Ничем не выдаёт удивление от того, что Стайлз знает про первое и единственное воровство, совершенное маленьким, едва ли соображающим, что и как, Дереком. — А что интересует? — Эмоции. — Стилински улыбается одновременно и снисходительно, и сладко. Улыбается мечтательно, как иные дети растягивают губы, предвкушая излюбленное лакомство. — Я старше этого замшелого городишки и уже очень давно ничего не чувствовал. Заставь меня испытать что-нибудь человеческое, и тогда я, так и быть, нашепчу тебе пару имён на ухо. Хейл чуть склоняет голову набок и щурится. Гадает, верно ли понял, и тогда Стайлз, которому уже не терпится вляпаться в новую игру, уточняет, игриво подёргивая бровями: — Или прокричу. Всё зависит от того, окажешься ли ты хорош, волк. Это уже не тянет на намёк — предлагает в лоб, и оборотень, вернувшийся в родные стены серым с тлеющим последним угольком в груди, срывается с места. Стайлз едва успевает уследить за тем, как из трухи разгорается пламя, и оказывается вбитым в ближайшую стену. Заявить бы, что больно, что рёбра треснули или что он всё ещё иногда дышит по настроению, но кусачий, вцепившийся в его плечо прямо через толстовку рот не позволяет ему этого. Стайлзу чёртову прорву лет не было так много и концентрированно сразу. У Стайлза не было деловито обхватывающих его бёдра рук и пышущей жаром печи, что притирается к его телу, грея даже через одежду. Отчаяние становится чем-то иным. Чем-то более ярким и вкусным. Чем-то острым, граничащим с яростью и тут же, в противовес, с надеждой. Дерек многое сделает для того, чтобы поквитаться за своё. Стайлз же прикрывает глаза в тот момент, когда его отрывают от пола и тащат вверх. Стайлз решает побыть послушным мальчиком, по крайней мере сейчас, в начале, а там — как пойдёт. А там уже как насытится. Но ему нужно много. Едва ли спущенных джинсов и заднего сиденья хейловской машины хватит. Демон, заключённый в теле мальчишки, прикрывает глаза, запускает пальцы в чёрные жёсткие волосы и прикидывает, как долго сможет таскать волка за хвост, прежде чем придётся всё-таки выдать первое имя.