Пожар

Дэмиен не знает, как это произошло… впрочем, он, как и всегда, немного лукавит. Дэмиен понимает: сколько бы им с Пипом ни везло в этой нездоровой игре с огнем, рано или поздно разразится пожар, который беспощадно сожрет их обоих и не подавится. Время вечернего чая давно прошло, а они все сидят на мягком, обитом зеленой тканью диванчике, как старые супруги. От этой сцены веет приторно-образцовой семейной идиллией, и один дьявол знает, какого труда Дэмиену стоит сдерживаться. Ему хочется одним резким движением смахнуть со стола все эти чашки, ложечки, ситечки, молочники, толкнуть на него Пипа, рвать на нем одежду - когтями, зубами – оставлять красные укусы на белой коже, забросить худые тонкие ноги себе на плечи и овладеть им прямо здесь, на этой скатерти в дурацкий цветочек, грубо и жестко, подчинить, заставить стонать и умолять о пощаде. Дэмиен закусывает губу, дрожащей рукой ставит чашечку на блюдце и смотрит на ничего не подозревающего Пипа. Обладатель тонких нерешительных пальчиков, которые так осторожно, так нежно трогают его лицо, очерчивают линию скул, проводят легко по подбородку, едва касаются волос и острых, только начинающих пробиваться рожек, не подозревает, что у него в руках граната с выдернутой чекой, что он подносит зажженную спичку к бикфордову шнуру. Пусть Пип уже не ребенок, но он все так же доверчив, искренен и не умеет притворяться. Он наивно полагает, что таким образом помогает Дэмиену успокоиться после очередной стычки с отцом и пережить сложный период болезненных трансформаций. На деле Дэмиен до боли втыкает когти в ладони, сжимая кулаки, пытаясь сдержать бушующее в нем вожделение и отогнать навязчивые мысли о том, как эти самые пальчики трогают его в совсем другом месте. Но ведь все это не может продолжаться вечно. Рано или поздно он сорвется и сделает то, чего хочет так сильно. Скорее, рано, чем поздно. Когда Дэмиен перехватывает руку Пипа и придвигается ближе, тот все еще продолжает улыбаться, но на дне голубых глаз уже плещется затаенный страх. Не один Дэмиен ждал этого момента. Пип еще не понимает, что происходит, однако чувствует, что на этот раз сценарий их странного общения изменился. Он даже не представляет, насколько. Дэмиен хочет поцеловать его в губы, хочет ощутить, какой Пип на вкус, хочет, чтобы это было мокро, страстно и бесстыдно, по-взрослому. Кажется, он уже тысячи раз рисовал у себя в воображении эти картины, окрашенные багряным цветом сладострастия… Но в реальности все выходит совсем по-другому. Кровь приливает к лицу, он… краснеет, как самый обыкновенный мальчишка, решившийся в первый раз поцеловать девочку. Вместо того, чтобы сразу показать, кто хозяин ситуации, сразу подчинить Пипа своей воле… он глупо тыкается тому губами куда-то в глаз, чувствуя кожей подрагивание ресниц – длинных и светлых, как у куклы. Черт. Резко отстранившись, Дэмиен старается не смотреть на Пипа и уже хочет уйти и больше никогда, никогда не возвращаться… но Пип удивляет его. Наклоняется и быстро касается губами его щеки, почти невесомо. Это и поцелуем-то в привычном смысле слова назвать нельзя. Но почему-то у Дэмиена от этого спонтанного жеста, мимолетного порыва сердце проваливается куда-то и начинает колотиться, как сумасшедшее, ворочаться внутри тугим и тяжелым горячим комком. Пип не смотрит на него, Пип не знает, куда деть руки, Пип вздыхает и закусывает губу… и от этого зрелища у Дэмиена срывает все внутренние тормоза и запреты. Дети, дети, не играйте с огнем, это опасно. Тем более опасно, если балуешься со спичками, предварительно вылив себе на голову канистру с бензином. Игры закончились… и от того, что за ними последует, даже самому Дэмиену становится немного страшно. Второй поцелуй уже больше похож на тот, что Дэмиен неоднократно рисовал в своих мечтах. Кепка Пипа давно слетела, волосы растрепались, он жадно хватает ртом воздух, когда Дэмиен дает ему такую возможность. Вот так и нужно целовать – чтобы чуть-чуть задыхаться, чтобы мозгу не хватало кислорода, чтобы сложно было мыслить трезво – иначе сам он одумается, отступит, а Пип начнет бормотать вежливые извинения в своей привычной манере. Нет уж, гореть – так дотла. До конца. Проворные пальцы легко справляются с узлом галстука и пуговицами рубашки. Пип не дергается, не вырывается. Дэмиен удивлен. Сбит с толку. Он думал, ему придется преодолевать сопротивление, быть настойчивым… даже немножко грубым. Последнее, чего он ожидал, что Пип будет просто тяжело дышать и смотреть на него серьезным, немного расфокусированным взглядом. В котором нет страха. Только немного обреченности – будто Пип всегда знал, что это произойдет, что это неизбежно. Чертов фаталист. Дэмиен хочет улыбнуться своей самой убийственно-соблазнительной улыбкой, перед которой не могут устоять даже суккубы, и лизнуть тонкую выпирающую ключицу, а потом поставить на белой, почти прозрачной коже первоклассный засос и на шее тоже… но у него опять ничего не получается. Закрыв глаза, он утыкается горячим влажным лбом Пипу в шею и замирает. Слушает, как отчаянно колотится маленькое сердце, как часто вздымается обнаженная грудь, как быстро бежит по жилам кровь, которую разогнала та же страсть, что сжигает изнутри его. Но странное дело – мягкие объятия Пипа, прикосновения теплых ладоней к его пылающей коже, успокаивающий шепот делают невозможное. Облегчают мучения. Бешеное пламя постепенно утихает, становясь ровным, глубоким – как угли, которые могут тлеть бесконечно долго. И это тление опаснее самого разрушительного пожара – правда, уже для того, в ком они тлеют. Кулаки Дэмиена разжимаются, но открыть глаза он боится – ведь тогда Пип сможет увидеть там… что? Неужели нежность? Надо же. Он чувствует себя опасным и страшным зверем, который может разорвать любого смельчака на мелкие тряпки, которого не удержит ни одна клетка в мире… и которого приручили… лаской, доверием… любовью? Как глупо, как просто… Когда Пип берет его лицо в свои ладони, Дэмиен решается посмотреть ему в глаза. Похоже, его только что разоблачили. Покопавшись в себе, насколько это вообще возможно в таком состоянии, он решает, что ему уже все равно. Подается вперед, заставляя Пипа лечь на спину, чувствуя, как тот вцепляется ему в плечи, дышит хрипло, поверхностно, пока Дэмиен избавляет его от одежды и тут же покрывает каждый сантиметр обнаженной кожи поцелуями. А дальше все походит на сон, на видение, где один образ плавно и незаметно перетекает в другой, где картинки сменяют одна другую, складываясь в причудливый узор, как стеклышки калейдоскопа. Дэмиен видит перед глазами лишь белесую пелену и может полагаться только на ощущения – прикосновения, запахи, звуки. Он не видит Пипа, но знает, что тот рядом – слышит бессвязный лепет, переходящий в жалобные стоны и вскрики, обонянием ловит медово-коричный запах, идущий от его волос и кожи, чувствует, как под ладонями кричит и бьется каждой клеткой его тело. Дэмиен знает, что Пипу скорее больно, чем приятно, но Пип сейчас слишком плохо соображает, слишком беспомощен, чтобы попросить остановиться, а Дэмиен слишком слабо контролирует себя, чтобы откликнуться на такую просьбу. Пальцы аккуратно касаются искусанных, припухших, невинно-розовых губ, открытых в беззвучном крике, другая ладонь гладит мокрую горячую спину, задерживаясь подолгу на каждом изгибе, каждом позвонке, изучая, запоминая – будто хочет оставить след, знак, будто Дэмиен скульптор, который лепит сейчас из Пипа все, что ему вздумается. Но на самом деле, это не так. Дэмиен хочет убедиться, что все происходящее реально, что все это не очередное видение, не мираж, что он не проснется сейчас в своей постели, один, в поту, на мятых испачканных простынях, опустошенный и обессиленный. Зрение внезапно возвращается к нему, и он смотрит Пипу в глаза – прямо в глубину расширенных темных зрачков – и видит там то, что никогда не ожидал увидеть: желание, борющееся со стыдливостью, просьбу продолжать, не останавливаться, никогда… Даже если бы Дэмиен захотел, то не смог. Когда Пип, прижимается к нему так сильно, что трещат кости, выгибается, хватаясь непослушными руками за его плечи и шею, кричит, запрокидывая голову, мир для Дэмиена схлопывается в одну яркую точку, вспыхивает и распадается на атомы и молекулы. На несколько мгновений он выпадает из реальности, надеясь, что не натворил ничего непоправимого за время своего отсутствия. Когда мир снова обретает очертания и четкость, все оказывается на своих местах. Пип, живой и невредимый, лежит рядом, слегка растрепанный, уставший и заторможенный – как и положено после хорошего секса. Устраивая голову на его плече, он… улыбается. И Дэмиен вдруг прижимает Пипа к себе крепко, словно кто-то пытается отобрать его, вырвать из объятий. Оставить его в одиночестве. Снова. Дэмиен не позволит этому случиться. С этой мыслью он наконец позволяет себе обессилено отключиться. Уже засыпая, он чувствует, что тоже улыбается.