(Не)совместимые

Говорят, снежные бури в ярости не уступают огненным, только вместо буйного жадного пламени — застывшая в высокомерии кристаллами вода. Говорят, они слишком похожи. Та же страстность, та же сила, та же невыразимая, чуждая, дикая красота… Острый холод огня и обжигающий жар льда. Смерть. Говорят, они слишком различны. Алмазные ажурные снежинки и янтарные потоки искр, чернильные угли и зеркальные талые капли, хриплый рокот и визгливый свист. Противоположности. Изуна знает это. Он Учиха, пламя в хрупкой человеческой оболочке. Пылающая смерть для врагов и нежное тепло костра для семьи. Мерцающий свет маяка и искра у горы взрывпечатей. Его огня легко хватит, чтобы превратить какую-нибудь пустыню в стеклянное полотно. Не особо впечатляюще, — брат может лучше — но тоже показательно: душа стихии в Изуне сильна. Он неуступчивый, раздражительный, вспыльчивый, жадный, хищный, пылкий; он такой же, как пламя. И каждое движение — тихим треском горящих веток и стрекотом молний, слово — насмешливым мурлыканьем степного пожара, а в глубине зрачков танцуют пламенные отблески. Трудно коснуться: жжёт чужая кожа; трудно дышать: пепельной удавкой волосы спадают с плеч; трудно выжить: догорающая во взгляде тьма не даёт сопротивляться, манит к себе хороводом искр. Огненная смерть в человеческом облике. Тобирама другой, совсем другой. Он — Сенджу, дитя лесов; не редкая рощица, а мрачная чаща горной глуши, острые скалы побережий и буйство текучих рек. Страшный омут для чужаков и надёжный брод для своих. Тобирама отдан воде; ему ветра из слепящего льда тело выточили, иней выковал ресницы и зубы, вьюга свила пряди волос снежными, волчьей стылой кровью глаза наполнила; Тобираме студёные ручьи отдали свой холод, побежали по коже венами. Он яростный, неудержимый, равнодушный, жёсткий, острый; голос — рокотом водопадов, взгляд — иглами мороза, шаг стремителен, словно пляска метели. От прикосновений расползается вязь инея, ледяной коркой — остриё мыслей, горной белизной снега — чистота разума. Снежный ёкай. Изуне жарко-жарко-жарко, он кашляет от едкого дыма и видит, как плавится воском плоть под ласкающими касаниями пламени. Изуна чувствует, как немеют и обугливаются кончики пальцев, как закипает кровь, как под ногами тлеет земля. Его огонь злится, его огонь ищет выход и не находит: его больше, чем Изуна может удержать, больше, чем он может отпустить. Внутри ревёт жаркое море, огненные языки прибоя лижут кости, раскаляют нервы, обжигают лёгкие. Пламя бьётся, рвётся, жаждет выбраться из нелепой ловушки человеческого тела. Изуна шире раскрывает глаза, ощущая, как пеплом осыпается сетчатка, как растекается и дрожит миражами воздух, и смотрит-смотрит-смотрит на такого желанно-холодного Тобираму. Изуна позволяет жадности огня захватить душу, потянуться всей сущностью к своей противоположности: он хочет этого так же сильно, как живущая в сердце стихия. Они хотят битвы, они хотят столкновения. Тобирама холодный — Изуна тянется ближе, отшвыривает нетерпеливо огненными плетьми снежные вихри, обращает ледники барьеров в пузырящийся кипяток. Тобирама злится: за спиной скалится буран драконом; Изуна смеётся, и смеху его вторит рёв пламени в груди. Изуне жарко, жарко, жарко, он смотрит жадно-жадно, он хочет этот мороз себе, он жаждет утонуть в холоде, свернуться клубком в снегу. Он тянется ближе, ударами касаясь чужой кожи, оставляя не существующие в реальности ожоги и с восторгом чувствуя, как сковывает ладони невидимый мгновенно тающий лёд. Он смотрит — и позволяет своей жажде проявиться во взгляде, позволяет огню срываться с губ колкими словами. Разрешает себе приподнять маску игривого кицуне и показать настоящую суть. Он готов забирать чужой холод и дарить своё тепло, пусть и в боях, он знает, что Сенджу тоже бьётся пойманным соколом в попытке сдержать раздирающую тело силу; правда, его сила пока не настолько разрушительна, как огонь Изуны, но всё же… Давай я откроюсь тебе, давай мы поможем друг другу? Зачем сгорать и замерзать заживо, давай обменяемся дыханием в ударах, это не предательство, глупый. Только вот Тобирама смотреть не желает. Он, в общем-то, в Изуне видит не врага даже — так, лишь надоедливую помеху, ожившую куклу мастеров страны Ветра: отвратительно красивую, смертельно опасную, слишком мешающую. Не более. Изуна понимает. И отступает, не видя смысла в попытках что-то доказать или достучаться. Прикрывает пылающие багрянцем глаза, рассеянно стирает с запястий пепел, мимоходом тушит о землю вновь занявшиеся огнём ступни и прячется в плотной вуали иллюзий. Изуна на Тобираму больше не смотрит: ни искоса, украдкой, ни прямо, взгляд ко взгляду. Изуны коснёшься — онемеет рука. Изуна от сдерживаемого жара ледяной, словно зимнее море. Мадара, конечно, замечает изменения. И мгновенно догадывается, что же с младшим случилось, только степень влияния пламени оценивает неправильно — в разы легче, чем есть на деле. И отправляет неимоверно упрямого, — «Нии-сан, это ерунда, я справлюсь, успокойся» — но наивного в некоторых вопросах брата на длительную миссию. На север, чтоб остудился немного. А то от него уже в обычном состоянии костры запаливать можно без Катона. Изуна ругается, злится, грозит братцу страшной местью, но послушно отправляется работать. А когда возвращается спустя месяц, то узнаёт, что заключен мирный договор с Сенджу. И даже больше — одно поселение на два клана ныне будет. В тот день иллюзионист впервые напивается до беспамятства, сбежав куда подальше, а в близлежащем городе появляется легенда об огненной птице, прилетевшей внезапно из ниоткуда и устроившей пылающий ад на земле в одной из долин среди скал. Жить с Сенджу в одном становище невыносимо. Изуна глотает хлопья сажи, переплетает скрывающие гендзюцу в паучий кокон, щурит глаза, словно на солнце, и бегает от Тобирамы, как от огня. Иронично, что огнём из них двоих является именно он. Документы передаёт с учениками и подчинёнными, огонь строго сковывает волей, не позволяя плачущей силе тянуться более к такой родной и противоположной водной стихии, заключённой в чужой оболочке, бродит под чужим хенге — чуть изменить разрез глаз, немного огрубить черты, зрительно прибавить рост, несколько акцентивных вещичек, ему несвойственных — и готов абсолютно другой Учиха, один из многих рядовых бойцов, чьи имена чужакам не известны. В случаях, когда встречи не избежать, скалится зверем почти демонстративно — на грани. И никогда, никогда не смотрит на него — только сквозь, только вскользь, сигнальным гендзюцу, не более. А Тобирама, словно назло, смотрит. Ищет взглядом, идёт по следу, словно гончий пёс, безошибочно выделяя из толпы, будто невзначай оказывается рядом. Смотрит пристально, а холод мягкими рассветными лучами к Изуне тянется: ледяным дыханием кожу жжёт, точно на вкус пробует железистое пламя Учихи, рвущееся навстречу и сдерживаемое лишь миражным чужим желанием. Кровавый лёд в глазах Тобирамы блестит нечитаемо, а сам Сенджу с каждым днём всё ближе, и Изуна ловит себя на инстинктивном стремлении сделать хоть что-то: сбежать, ощериться в ответ, принимая вызов, или спрятать бешеный огонь ещё сильнее, сжать до взрыва сверхновой в груди. Изуна не хочет ни первого, ни второго, ни третьего. Он просто хочет перестать гореть: хотя бы на пару минут, хотя бы успеть глотнуть воздуха с ароматом свежего леса, а не горчащим привкусом гари. И не делает этого. Только фыркает и уходит на свой личный полигон. Если Сенджу уж так хочет его внимания… Найдёт. И прорвётся через ловушки. И действительно, находит, прорывается, стоит, скрестив руки на груди, и сверлит взглядом. Недовольный, раздражённый… И стужа вокруг ленты распускает, и практически слышен свист стального ветра. Изуна насмешливо смотрит наконец снизу вверх, сидя на траве в непроницаемом тумане мороков. Вокруг него ни искры; весь прорывающийся жар небрежно свёрнут в цитрины и полыхающие гневом опалы, вплетён причудливой перевязью линий в ленту на хвосте. Тобирама сжимает зубы и шагает ближе. Отрывисто бросает: — Что ты такое? — почти гневно, почти с отвращением. Изуна почти поверил бы, если бы не был собой; но он не верит, только склоняет голову набок, с любопытством палача вглядываясь в чужое напряжение. — То же, что и ты, только наоборот. — говорит наконец, заставляя опалённые связки работать. — Сними гендзюцу, — велит Сенджу, опускаясь рядом. — Сейчас же. Слышишь меня? — Зачем? В глазах Изуны безмятежность домашнего огня в очаге и редкие отсветы безжалостной стены лесного пожара. Ему, в общем-то, не трудно показывать то, чего нет, когда вся суть рвётся поближе, коснуться-коснуться-коснуться. Он уже привык. Так, интересно лишь малость — поймёт ли его притворство снежный. Тобирама не отвечает, только прикрывает глаза и выдыхает протяжно в попытке уговорить себя не поддаваться. И поддаётся: коротко дёргает рукой, словно скидывая что-то. Раз — половина полигона мгновенно покрывается снегом. Два — Изуна невольно подаётся ближе, глядя, как окончательно выцветает узорами инея чужая кожа, а снежная взвесь обнимает чужое тело. Три — Тобирама открывает глаза, и вместо склер у него грани острого льда, а в радужке гневно заходится кровавый прибой. Изуна ухмыляется. Ломано, почти торжествующе — надо же, Сенджу признал-таки, боги, неужели конец света близится? — плавит губы в удивительно горькой усмешке, пытаясь не смеяться. А так хочется. Так хочется расхохотаться безумием, выкинуть, вырвать искажённые звуки прочь-дальше-куда-то. Нельзя. Не тактично сие — обижать смехом принявшего наконец необходимость собрата по несчастью. И он только откидывает голову назад, волевым усилием распуская паутину иллюзий. Они стекают с него дождевым потоком: много-много мелких ниточек, складывающихся в одно прочное кружево. И смотрит в небо. Потому что смотреть на Тобираму страшно. Потому что тот сейчас опять уйдёт, и Изуна это знает. Потому что у него нет мертвенной красоты горного мороза. У него лишь пламя — дикое и яростное. У него вместо тени расплывается в оскале густой графитовый дым, по коже соцветьями эрики пылают ожоги-выходы и пылающие трещины-каналы вместо вен, где огонь пробивает путь на свободу, волосы отражением остывших углей, глаза ненормально багровые даже для шарингана, пепел по коже тушью прошёлся, а губы сажей испачканы, которую уже выкашливать и стирать сил нет. У Изуны внутри биджев шквал пламени, уничтожающий хрупкую оболочку из плоти с лёгкостью поцелуя Шинигами, а снаружи мечутся по телу искры. Вокруг Изуны воздух дрожит от жара, и выжившая до этого половина полигона мгновенно вспыхивает, словно бумага. Изуна смотрит в небо и устало думает, что стоило всё-таки устроить сверхновую в сердце, а не вот это всё. А Тобирама смотрит. И слышит, как заинтересованно трескаются ледники внутри, подталкивая носителя ближе к противоположности. И касается. Холод окольцовывает запястье. Раз — Изуна вздрагивает и опускает взгляд. Два — чужая ладонь крепко держит его руку, пачкается в пепле. И от неё расползается тонкая корка льда: тает мгновенно, но не превращается в кипяток, забытой прохладой лаская кожу. Три — в мире что-то щёлкает, нервно стучит и всё же ломается, а Тобирама Сенджу уверенно притягивает Изуну Учиха поближе в объятья. На полигоне шипит рассерженной змеёй огонь и урчит утробно вода, на полигоне мир к биджу пополам рушится и огненная буря со снежной сталкивается. А посреди обезумевших стихий чудом две человеческие фигурки не исчезают. Изуна растерян, он впервые за долгое-долгое время не ощущает бешенства пламени: весь жар, вся ярость огня перетекают к Тобираме, плавя ледяную броню. Остывает до человеческой температуры кожа, не рвёт горло искристый обжигающий дым, не стонут раскалённые кости и растекающиеся сухожилия. Изуне впервые… Спокойно. Он смотрит в глаза Тобираме и видит в них своё отражение: такое глупое, такое удивлённое и без вечного пепла и яростных протуберанцев стихии во взгляде. А Сенджу сам выглядит до странного удовлетворённым и тихим. — Когда в следующий раз соберёшься начать мучительно умирать, будь так добр: скажи мне это словами и заранее. — сообщает ему Тобирама невозмутимо, стискивая в руках покрепче, — Я, конечно, один из лучших аналитиков клана, но в следующий раз могу совсем не понять твои странные телодвижения. Ты вообще знаешь, для чего людям рот, а? И пока Изуна растерянно моргает, пытаясь осознать сказанное, добивает контрольным: — Теперь лечить последствия придётся долго. Бесспорно, ты и с отметинами красивый… Но без них как-то привычнее, не находишь? Изуна озадаченно смотрит на этого… водяного… и понимает, что, кажется, мир всё же исчез, он сгорел в огне, а Тобирама где-то по дороге шибанулся головой, потому что происходящее жутко нереальным выглядит. И беззастенчиво игнорирует это понимание, заливаясь-таки смехом. Уже не безумным — смехом облегчения. — Ты на себя посмотри, дитя снегов… Вместе у ирьенинов обретаться будем. — слышится с трудом через хохот. А когда Изуна успокаивается, то в глазах у него пляшут уже не опасные, лёгкие-лёгкие искры, так отличные от прежнего пожара. — Ты ведь понимаешь, что я теперь не оставлю тебя в покое? Тобирама кивает. И позволяет себе коротко улыбнуться, с наслаждением ощущая ненавязчивое, но такое нужное тепло вместо смертельного холода. Конечно, он понимает. Даже больше: сам этого глупого Учиху не отпустит. А то выдумал тут, видите ли… Погаснуть решил, сгореть. Нетушки. Рано тебе ещё, Изуна: не лезь к Шинигами без лучшего противника. Лучше согревай. Хотя Тобирама часто не понимал человеческих отношений и поступков и категорически не любил клан Учиха, он был разумным и честным. И, как разумный и честный, признался себе ещё в тот момент, когда Мадара сообщил им с Хаширамой, что мир заключает только из-за умирающего брата, что отпускать личную заразу в Чистый мир не готов. С кем он будет ругаться и сражаться, где ещё найдёт практически родного врага, если отпустит? С Мадарой, что ли? Очень смешно. Изуна за годы их знакомства ему практически под кожу влез, в мыслях точно поселился. Да у Тобирамы минимум половина техник только против его стиля заточена! Куда их, простите, если эта бледная немочь помрёт? Опять перерабатывать? А воспоминания в какую пропасть скинуть? И не сравнивать всех других противников с ним как? Нет уж. Если для выживания Изуны необходимо его поймать и насильно помочь, значит, так Тобирама и сделает. Даже если придётся повторять процедуру каждый день. А то ишь ты… Нашёлся умник. Сбежать в смерть решил? От Тобирамы ещё никто не отделывался. И один конкретный Учиха уж точно не сбежит. Вымотанный Изуна медленно отключается в его руках, потихоньку погружаясь в сон и не переставая перетягивать на себя весь мороз, отдавая в ответ жар. Он удивительно быстро привыкает и доверяет; впрочем, скорее, слишком устал — все выставления колючек точно будут, но потом, когда иллюзионист придёт в себя. Хотя… Какая разница, будут или нет? Будут — хорошо, поцапаются и выяснят отношения в бою, не будут — тоже хорошо. Тобирама эту суицидальную гадину в любом случае не оставит. Привык, как-никак. Он задумчиво гладит притихшего Учиху по голове. Всё-таки… Не такие уж они разные. И не так уж сильно друг друга не переносят. Уживутся. Огонь с водой же как-то уживаются: паром становятся. Значит, и они смогут. Они ведь Не Несовместимые.