я — поле твоего сраженья

Впервые окончание лета для Антона не ассоциировалось со скорым началом школьной каторги. Экзамены были более-менее успешно сданы, документы — поданы, и всё оставшееся время Антон провёл с ощущением, что его жизнь наконец-то меняется, и он едва ли был напуган. Изучение языков — не совсем то, о чём он мечтал, но, приученный с детства считать, что ничего не случается зазря, смирился. Тем более мама была рада — хоть что-то. И поначалу дни в новой обстановке и непривычном режиме проходили нормально, почти хорошо. Долгие поездки на метро расслабляли, особенно если можно было устроить свою тощую задницу на сиденье и наблюдать за остальными, пока в наушниках орёт трёхэтажным матом очередной рэперский хит. Московская осень радовала, но не сказать, чтобы очень сильно. На ум приходили строчки из какого-то стиха, который учился ещё в десятом классе и благополучно забылся, за исключением пары строчек, которые Шастун и его школьные братаны окрестили коротким словом «жиза»: Непогода — осень — куришь, Куришь — всё как будто мало. Кажется, это был Фет. Или Мандельштам. Хрен разберёшь этих поэтов. А Антон и сейчас курил, сныкавшись от дождя под аркой, ведущей во двор. Компанию ему обычно составлял Поз, которому не влом было вставать пораньше, приезжать и верно ждать Шастуна с сижкой наготове, но тогда Антон стоял один в насквозь промокшей худи и дрожащими, убитыми в вечных драках пальцами пытался курить, чтобы хоть как-то согреться. Помогало так себе, конечно. Благо с расписанием был полный порядок — отсидеть две пары, и можно козликом (хотя в его случае было бы более уместно сравнение с кенгуру или жирафом) скакать домой, предварительно выкурив с Димасом по сигаретке. Главное, чтобы дождь кончился, чтоб его. Зонта-то Антон не взял, наивно предположив, что «добежит». Добежал, называется. Когда рядом с ним в неуютной близости оказался высокий некто (в темноте под аркой не разобрать), Шастун привычно нахмурился, не опознав низкорослого Димку. Сигареты он никому никогда не стрелял из принципа, ведь стоили они, сука, дорого, и если быть добрым с каждым встречным-поперечным, сам останешься ни с чем. Делился он только с Димой и с парнями, которых планировал склеить, но на этом список избранных заканчивался. Он уже готов был резко послать этого дылду, если решится стрельнуть, но чего Антон точно не ожидал — вот этих слов от полнейшего незнакомца. — Sit mens sana in corpore sano, — произнёс неизвестный невероятно бархатистым голосом с ноткой задора. Антон даже из реальности выпал на секунду, неуверенный в том, что послужило причиной — голос или тот факт, что он ни хрена не понял. — Чего? — в полном охуении спросил Шастун, решив всё же забить на голос и придать больше значения словам. Кто ж знает, что там было. И угрожать убийством можно с улыбкой на лице, мало ли какие маньяки по подворотням шастают. Незнакомец только рассмеялся звонким колокольчиком, заставив Антона скукситься. Нашёл юмориста, блять. — Пусть будет в здоровом теле здоровый дух, — с готовностью перевёл этот умник. Ох и попадись он Антону ещё хоть раз, уж Шастун-то пересчитает ему косточки. — Римский поэт Ювенал. Антон на подобное только фыркнул и вновь показательно затянулся почти полностью истлевшей сигаретой. Будут его ещё всякие ботаны учить. Выёбываться меньше надо. А дождь продолжал лить стеной, не давая даже минутки, чтобы добежать до заветной двери. Желание прогулять ещё никогда так соблазнительно не маячило перед глазами. Наглый дылда-полиглот продолжал тереться рядом, и Антона это уже раздражало. — И ветер, и дождик, и мгла ‎ Над холодной пустыней воды. Здесь жизнь до весны умерла, ‎ До весны опустели сады. Строчки были произнесены, почти пропеты, всё тем же голосом, но уже без былого задора. Антон резко бросил окурок на асфальт и быстро потушил носком кроссовка, тут же пряча руки в кармане и зябко ёжась. Толстовка всё ещё была мокрой, но без неё, в одной футболке, Антон околеет до костей, и из двух зол он выбрал меньшее. — Чего? — снова спросил Антон, уже напрямую обращаясь к дылде, который для Антона не был таким уж высоким, но для всех прочих рост в сто девяносто сантиметров считался чем-то выдающимся. Антону с его диагнозом клинической каланчи было как-то насрать. — Из «Одиночества» Бунина, чего, — ответил дылда, поднимая воротник чёрного классического пальто, а Антон только и успел подумать, что в собеседники ему достался ещё и тонкочувствующий мамкин модник. Но вдруг над головой этого зазнайки раскрылся большой пёстрый зонт, он сделал смелый шаг из-под арки и остановился, обернувшись к Антону. А что Антон? Антон завис. Незнакомец посмотрел на него пронзительным взглядом глаз цвета весеннего неба, и Шастун потерялся в них, забыв уже и о парах, и о Димке, и о ливне. Как зачарованный, он рассматривал зазнайку, оказавшегося очень молодым и просто охуеть каким красивым мужчиной. Все эти родинки, бледная кожа, тёмные волосы, а глаза — ебучий случай, не глаза, а просто пиздец какой-то. У Антона бы, наверное, даже встал, не будь он таким промокшим и взъерошенным, как воробушек, с одним только желанием залить в себя кипяток и завернуться в одеяло эдакой шаурмой. — Ты идёшь? — спросило это прекрасное живое изваяние, вырвав Антона из состояния капающего на пол слюной пса. Сначала он ожидаемо затупил, не понимая, с чего бы этому красавчику делить с ним зонт, но быстро оказался рядом, выхватывая ручку и поднимая спасительный зонтик выше над их головами. В конце концов, не вечно же Антону стоять под аркой и ждать у моря погоды. — Спасибо, — бормотнул Шастун и заметил слабую улыбку своего спасителя. Хотелось сказать ещё хоть что-то, попросить профиль от вк или хотя бы инсты, чтобы встретиться не под аркой, а в уютном кафе, но Антон и не заметил, как оказался у знакомого здания вуза. Он ожидал, что незнакомец остановится, спросит контакты и уйдёт, но уже второй раз за утро Антон оказался обескуражен. Ведь незнакомец закрыл зонт и следом за Антоном прошёл в здание университета. *** Что вы знаете о пиздеце? Да ничего вы не знаете о пиздеце! Антон никогда не думал, что способен так феерически проебаться. Всё ведь начиналось хорошо: тот красавчик, пройдя следом за Антоном, немало удивил его, но кто ж знал — может, он старшекурсник или вообще второе высшее получает, хотя для вечерки ещё и было рановато. Антону было, в общем-то, всё равно, ведь этот красавчик его зацепил, а потом в течение пары дней они несколько раз пересекались взглядами и улыбками в коридорах, пока наконец Антон не оказался на первой паре по древним языкам и культурам. Лучше бы он на неё не приходил. Никогда, блять. Ведь встретил их группу с мягкой улыбкой и огоньком в глазах всё тот же незнакомец, назвавшийся ещё в первую встречу Арсением. Антон мгновенно растерял былой настрой погрузиться с головой в латинский язык, а Арсений — Арсений Сергеевич — заметно поник, заметив Антона среди пёстрой кучки молодых и полных энтузиазма ребят. Видимо, надеялся, что Антон не окажется его студентом, но тоже просчитался по всем фронтам. Антон понуро слушал вводную лекцию, посвящённую целям изучения мёртвого языка, а также его сложностям и особенностям. Арсений Сергеевич рассказывал увлечённо, почти влюблённо, обо всех трудностях, с которыми им придётся столкнуться, вроде перевода текстов, зубрёжки стихов, сложной системы времён или инфинитивных оборотов. Антон, наверное, впервые видел человека, который так светился изнутри, говоря о чём-то столь прозаичном и скучном. Ну мёртвый язык, ну прикольно, ну поможет в дальнейшем постигать истории других языков — но для местных студентов курс латыни был проходным этапом длиной в год, так чего ради светиться, как новогодняя ёлка, если никому это не сдалось? — Антон, — позвал его Арсений Сергеевич, прервав лекцию, но строгости и злости Шастун в его голосе не уловил, значит, можно было расслабиться, — по вашим стеклянным глазам читаю я, что вам неинтересно. Можете уйти или поспать, но, сделайте одолжение, не пытайтесь подделать интерес и внимание. Антон закатил глаза и нахмурился, снова взглянув на преподавателя. Нашёлся тут индюк важный, конечно. Антон бы огрызнулся, как обычно делал в школе, но не за тем он поступал в вуз, чтобы повторять былые ошибки. Расположение преподавателей на сессии ему было важнее задетой гордости и попранной репутации крутого парня, потому Шастун лишь натянуто улыбнулся, давая понять, что он раскаивается, и Арсений Сергеевич с прежней улыбкой вернулся к лекции. Антон же продолжил конспектировать некоторые мелочи вроде проскальзывавших в лекции латинских слов — простейших aqua и via, а так же памяток относительно того, что нужно будет сдать для допуска к зачёту. С неудовольствием Антон понял, что придётся учить отрывок из Катулла в оригинале, и мысленно взвыл — с зубрежкой стихов у него никогда не шло. После пары Антону страшно хотелось задержаться, остаться с Арсением — Арсением Сергеевичем — наедине, дать понять, что ему вся эта ситуация тоже не нравится, но Антон струсил. Да, как последний шкодливый мальчишка, которому хочется отсрочить неизбежные последствия своих шалостей. Он лишь кратко попрощался, закидывая рюкзак на одно плечо, и поспешил сделать ноги. Дима тогда его едва догнал и всю дорогу до следующей аудитории допытывался, чего это Шастунишка так разволновался — не из-за горячего ли препода? — Ну ты ёбу дал, Дим? — раздражённо прервал друга Антон. — Этот павлин — и горячий? С него же песок сыпется, к тому же у него явно не все дома. Дима с этих слов только поржал, тут же забывая о своих комментариях и переводя разговор в другое русло. Впереди у них была первая пара по русскому языку и культуре речи, и вёл её молодой и многообещающий юморист, которого каким-то ветром занесло в их несчастную обитель мучений и слёз. Павел Алексеевич обещал стать лучшим, что с ними случилось за всё время обучения, и Антон ожидаемо отвлёкся, совсем позабыв, каким взглядом провожал его из аудитории Арсений Сергеевич — невыразимо печальным, хотя, казалось, за мгновение до этого он мог сравниться по сиянию с солнцем. *** Антон определённо упустил тот момент, когда пары по латыни превратились в сплошное, мать их, наказание. Не подумайте, Арсений Сергеевич был хорошим преподавателем, даже классным. Материал подавал интересно, почти играючи, дотошно всё объяснял, чтобы даже до самых тугих доходило, порой убивая на это по часу. Но всё равно что-то было не так. Антон никак не мог усвоить многих вещей, и если дома при тёплом свете лампы наедине со стаканом чая и сигареткой у него получалось хоть что-то, то на паре он неожиданно тупел. Переводы же были вообще отдельной темой для нытья, потому как Антон не мог их делать совсем. Только обложившись конспектами и материалами и потратив на один несчастный текст в четверть листа А4 около пяти часов. Баранье упрямство не позволяло ему просить помощи ни у кого, кроме Димки, который смиренно по скайпу объяснял Шасту, почему то или иное слово переводится так, почему стоит в этой форме и при чём там вообще глаголы, попутно ещё и вещая, о чём вообще переводимый текст, потому как сам Шастун в душе не ебал. Какие-то мифы, какие-то герои, цари, полководцы, войны, чтоб им всем икалось на их Олимпе или где там ещё. К тому же и грамматические темы из недели в неделю становились всё неподъёмнее. Первое склонение было легкотнёй, со вторым — сложнее, пришлось проводить ряд ассоциаций, связанных со словами lupus, ager и bellum. Додумался Антон только до тупого анекдота про волка-землепашца, которого призвали на войну, а когда выяснилось, что враги их тоже волки, а не зайцы какие вероломные, тот только свалил со словами: lupus non mordet lupum. Как сейчас в голове звучал переливчатый голос Арсения Сергеевича: — Волк не кусает волка. Прекрасное выражение, но есть и ещё одно, более, на мой взгляд, глубокое и страшное. Homo homini lupus est. Человек человеку — волк. Антона в дрожь бросало от подобных лирических отступлений, ведь это давало понять, что Арсений Сергеевич многое повидал за свои, казалось бы, недолгие двадцать шесть лет, на которые он даже не выглядел, спасибо модной стрижке и со вкусом подобранной одежде. Его голубые глаза казались такими невинными и молодыми, даже не подумаешь, что за его плечами болезненный развод и выматывающая тоска по маленькой дочке. Когда Антон узнал, он поначалу даже не поверил, но Павел Алексеевич, как близкий друг Арсения Сергеевича, был проверенным источником. К Арсению — Арсению Сергеевичу — по-прежнему тянуло, но Антон давил в себе малейший порыв души. Возникшая между ними искра симпатии потухла, казалось, в тот момент, когда Антон понял, что латынь — это, как говорят англичане, not his cup of tea, и дал понять своему преподавателю, что улучшить ситуацию не в его силах. Арсений Сергеевич, обыкновенно спокойный и дружелюбный, тогда нахмурился, смерив Антона взглядом, и произнёс почти с прохладцей: — Dum spiro, spero, Антон. Пока дышу, надеюсь. Не ставьте на себе крест раньше времени. Совету Антон не последовал, конечно, и его неприятно кольнула мысль, что в тот момент Арсений Сергеевич сам мог поставить на нём крест. Не как на студенте, а как на ком-то близком и желанном, с кем хотелось бы видеться чаще, не только в стенах аудиторий в определённые часы. Они упустили свой шанс, подаренный судьбой, и Антон искренне не знал, что со всем этим делать. *** Не зря всё же Антон считал латинские глаголы особой разновидностью бабаек, которыми можно пугать по ночам наиболее крепких детишек, которых обычными бабайками или же волчками не возьмёшь. Разве что сглазил, сука, ведь всё оказалось даже хуже, это вам не русский язык с тремя временами и двумя видами. — Перво-наперво нам нужно понять, какие именно формы глагола выучить назубок, чтобы впоследствии ориентироваться во всём их многообразии, — говорил Арсений Сергеевич, держа наготове маркер. Сегодня он был как-то необычно свеж в своём пёстром шарфе и с новой стрижкой. Антон отметил и даже мысленно поаплодировал тому факту, что Арсению Сергеевичу шёл даже чёртов горшок. — Возьмём самый простой и красивый глагол: amo, amavi, amatum, amare. — Для пущей ясности он написал все формы на белой доске и вновь развернулся к группе. — Кто хочет попробовать перевести? Названия форм я вам дам. — И он снова обернулся к своему, как он говорил, холсту, делая необходимые дополнения. Рядом с каждой формой появилось соответственно: praesens indicativi activi, perfectum indicativi activi, supinum primum и, наконец, infinitivus praesenti activi. И всё это таким сногсшибательным почерком, что Шастун на мгновение забыл, что вообще написано и зачем, поэтому следующая реплика преподавателя стала для него неожиданностью: — Антон, будьте так добры. Антон растерялся, уставившись на Арсения Сергеевича, который смотрел на него, явно ожидая чего-то. Например, адекватного ответа, которого у Антона не было. Он сглотнул, бросив паникующий взгляд на Димку, но подсказать тот не успел, так как внимание Арсения Сергеевича уже перешло к самому Диме. — Давайте, Дмитрий, помогите своему другу, — прозвучало легко, по-доброму, но одновременно с этим — с долей насмешки. Антон скрипнул зубами от негодования и выпалил ответ сам, не дав другу даже рта открыть. — Я и сам знаю! — в его голосе звенела обида и задетая гордость, но Антону было уже всё равно. Арсений Сергеевич удивлённо уставился на него. — Я люблю, я любил... Шастун замолк, напрочь забыв, что такое этот супин и каким хреном он должен переводиться, но на помощь ему неожиданно пришёл сам Арсений Сергеевич, впервые за долгое время улыбнувшись Антону, как в их первую встречу — с невероятной теплотой. — Чтобы любить, и — просто — любить, — произнёс он, пронзая Антона своим невероятным взглядом, и несчастный парень едва усидел на месте от волнения. Сердце предательски ёкнуло в груди, рассыпая прахом все надежды забыть и играть по правилам. Этого голубоглазого чёрта невозможно было не хотеть, не любить, и Антон горько поджал губы, понимая, что снова проигрывает ему. — Audisne me, Антон? Вопрос вернул Антона в реальность, не менее холодную, чем его мысли. Кажется, Шастун снова прослушал что-то, но только кивнул с натужной улыбкой. Спросит у Димы потом, о чём вещал их препод, а пока стоило озаботиться тем, как скрыть от группы — да и от Арсения Сергеевича тоже, — что у Антона встал. Вот что значит всерьёз взяться за учёбу — даже на секс времени нет, вот и приходится периодически дрочить, в красках представляя самого желанного и одновременно недосягаемого человека. К концу пары Антона немного отпустило, и он, краснея, поспешил смести свои вещи сплошной кучей в большой отсек рюкзака. Потом разберётся и заморочится, расправляя помятый учебник и разбросанные в беспорядке ручки, а пока нужно уносить ноги, чтобы успеть покурить во время большого перерыва. Обычно он такого не делал, и Дима не поймёт, но Шастуну было плевать. И он почти вышел за порог аудитории, но был остановлен всё тем же сладким голосом. — Si vis amari, ama, Антон, — сказал Арсений Сергеевич с улыбкой в голосе, заставляя Шастуна обернуться. — Это Сенека старший. — И что это значит, Арсений Сергеевич? — спросил Антон для проформы, нервно поправив рюкзак на плече. Он заметил, как смутился мужчина, как его взгляд стал грустным и задумчивым. Шмыгнув носом — заболел он, что ли? — Арсений Сергеевич всё же решил не задерживать своего студента. — Если хочешь быть любимым, люби, — проговорил Арсений Сергеевич тише, чем до этого, и вздохнул. — Вы можете идти, Антон. Шастун немного потупился, продолжая смотреть на преподавателя, как тот протирает очки, поправляет воротник рубашки. Явно усталый, но от этого не ставший менее красивым. Антон запоздало кивнул, кратко простился и поспешил к заждавшемуся Димке. *** Антон понял, что всё проебал, слишком поздно, когда шансов догнать и добрать хвосты уже не было. Арсений Сергеевич немилосердно отправил его на зачёт, хотя многие были освобождены, и Шастуну предстояло получить ещё и допуск. Чёртово стихотворение, которое Шастун не то что не читал, даже не открывал ни разу в учебнике. Понадеялся, что пройдёт по баллам, и нужды в зубрёжке не будет, но горько просчитался. Арсений Сергеевич, видимо, принципиально не хотел ставить ему заслуженную тройку. Поэтому вечерами Антон корпел над грамматикой и лексикой, пытаясь вбить в свою несчастную голову хоть что-то, а днём приходил к Арсению Сергеевичу, который терпеливо тянул его на четыре, помогая и объясняя. Антону бы сосредоточиться на склонениях и спряжениях, но его взгляд неизменно цеплялся за яркие глаза и россыпи родинок. Какой же он всё-таки красивый, особенно когда сосредоточен и кусает костяшку указательного пальца. — Ещё раз, Антон, — устало сказал Арсений Сергеевич, но всё равно улыбнулся на тяжёлый вздох Антона, полный отчаяния. — Просклоняйте мне mare, maris. — Может, лучше aqua? Море и вода ведь одно и то же, — попытался пошутить Антон, но преподаватель шутки не оценил, и пришлось вспоминать. Третье склонение, средний род… как же там должно быть? — Mare, maris, mari... mare, mari, mare... Арсений Сергеевич кивнул, поощряя Антона продолжить, и тот напрягся, силясь вспомнить подвид склонения. Вечно он в них путался, блять. — Maria? Да, maria... Marum? — Нет, Антон, — прервал его бормотание Арсений Сергеевич и потёр переносицу. Да стопудово жалел, что ввязался во всё это, с горечью подумал Антон. Пожалел троечку, а теперь мучает их обоих. И кто из них ещё тупой. — Слова, оканчивающиеся на –е, –al, –ar — это гласное склонение. Marium, Антон. И что мне с вами делать? — Поставьте тройку, Арсений Сергеевич, — попросил Антон, скорбно сложив брови. — Мне ведь без разницы, а на четыре вы меня не вытянете. Чего вам, жалко? — У вас долг по Катуллу и переводам трёх текстов, без этого я не могу поставить вам даже три, — ответил Арсений Сергеевич, захлопывая свой потрепанный ежедневник, который среди студенчества был прозван тетрадью смерти — ведь кто туда записан, даже мёртвым от всевидящего ока Попова не ускользнёт. Антон готов был уже об стену лбом биться. Ёбаные поэмы, ёбаные тексты, ёбаный Арсений Сергеевич, который уже полгода находится на расстоянии вытянутой руки, и Антон никак не может подойти ближе. — Знаете что, Арсений Сергеевич, feci, quod potui, faciant meliora potentes, — хмуро проговорил Антон, использовав в качестве последнего козыря одно из выученных на зачёт выражений. Арсений Сергеевич взглянул на него, приподняв бровь, явно не ожидавший подобного выпада. — Я сделал, что смог, пусть те, кто могут, сделают лучше, — тихо перевёл мужчина, легко улыбнувшись. — Знаете, Антон, я ведь тоже сделал всё, что смог. Давайте зачётку. Антон просиял. От волнения даже едва не выронил зачётную книжку, но спокойно выждал, пока преподаватель заполнит свою графу, а после унёсся со скоростью Флэша навстречу снегопаду и долгожданным выходным. Тёмные улицы встретили его ощутимым морозцем, и Антон с готовностью получше укутался в шарф, заодно словил пару снежинок языком. Впереди его ждала поездка на трамвае, а после — первый за полгода спокойный вечер, наполненный старыми добрыми шутерами. Хотелось кричать от радости, но Антон только достал наушники, укутывая себя в кокон любимых песен. *** Зимним днём, несмотря на протесты родителей, Антон наскоро оделся, схватил рюкзак, не забыв зачётку, и вышел в самую метель. Сразу пробило сожалением по поводу оставленной шапки, но у Антона не было времени возвращаться. Ему нужно было найти Арсения Сергеевича, благо его адрес был написан в анкете на сайте вуза. Шастун, наверное, и сам с трудом понимал, что делает, но вчера мама похвалила его за четвёрку по латыни, вместо того чтобы быть разочарованной по поводу единственной тройки. Антон уже и оправдания отрепетировал, а тут такое. Арсений Сергеевич поставил ему «хорошо» на пустом месте, и Антону было интересно — зачем? Дима назвал затею Шаста полнейшим дебилизмом и посоветовал забить. Ну какая ему разница, почему Попов над ним сжалился. Даже если за красивые глаза поставил, это его дело. — Ну ты хоть позвони ему, Шаст, — вещал голос Димы. Да будут прокляты голосовые, раздражённо думал Антон, которому пришлось искать в рюкзаке наушники, а после распутывать их из того кома, в который они успели превратиться. — Чего ты к нему в гости потащишься? — Да он сбросит, и всё, а так никуда не денется, — ответил Антон тоже голосовым, потому как перспектива печатать на морозе ему не улыбалась. Дима прислал закатывающий глаза смайлик и пожелал удачи, и Антон едва удержался от какого-нибудь едкого ответа. Боже храни прогретые и уютные автобусы. Пыхтеть до места назначения Антону пришлось ещё долго, меняя транспорт, потому как пешком идти было невозможно — метель усилилась, и в такую погодку бы сидеть дома с литром чая и пакетом зефира, а не вот это вот всё. Антон бы уже сдался, если бы не перспектива вновь увидеть Арсения Сергеевича и побыть с ним наедине, как тогда, под зонтом. Не то чтобы Антон на что-то надеялся, но всё равно. Обнаружив кое-как нужный дом и путём долгих математических расчётов — что для лингвиста просто пытка, честное слово — вычислив необходимый ему подъезд и этаж, Антон воспрял духом. Энтузиазма ожидаемо хватило только на то, чтобы добраться до четвёртого этажа и встать перед нужной дверью, после же в Антоне закопошились сомнения. Ну и чего он припёрся, в самом деле? Весь запыхавшийся и мокрый из-за снега, провонявший сигаретами, нескладный и тупой. На улице уже стемнело, и Арсения Сергеевича вполне могло не оказаться дома. Он же молодой, привлекательный и холостой мужчина, в конце концов. С чего бы ему торчать дома? Антон всё же нашёл взглядом звонок и нажал на кнопку, благо, при его росте даже тянуться особо не пришлось. Подрагивающие пальцы занять бы сигареткой, заодно нервы бы успокоил, но он даже мысль закончить не успел, как дверь наконец распахнулась. На пороге был Арсений Сергеевич, такой приятно-домашний в длинном шёлковом халате, с растрёпанными волосами и без очков. Он выглядел искренне удивлённым, даже рот приоткрыл, и его губы так невероятно раскрылись, что Антон лишь усилием воли оторвал от них взгляд. — Антон? — только и смог выдохнуть мужчина, внимательно оглядывая незваного гостя. — Проходи… Проходите. Что-то случилось? Он отошёл от двери, давая Антону возможность зайти в тепло квартиры. Антона мгновенно накрыло приятными запахами свежего ужина и ароматических свечей, а ещё — самого Арсения, от которого неуловимо пахло травами и фруктами, видимо, недавно принимал ванну. Блять, какой же он… — Да вы мне оценку не ту в зачётку поставили, — с неловкой улыбкой сказал Антон, сняв свои почти убитые берцы и бросив их где-то у двери. Следом он скинул рюкзак и куртку, чтобы пристроить последнюю на крючке. Сам он остался в джинсах и толстовке, растрёпанный и красный — то ли от тепла, то ли от смущения. — Не припомню такого, — с улыбкой ответил Арсений Сергеевич, вмиг став ещё мягче и приятнее. Антон был уверен на сто процентов, что ещё немного, и ему придётся шваброй собирать свои слюни с пола. — Пойдём на кухню, я как раз пью чай, и тебе не помешает согреться, после метели-то. Антон послушно проследовал на кухню и устроился на стуле, молча наблюдая, как Арсений Сергеевич без лишней суеты достал вторую чашку, подхватил пузатый заварочный чайник, из которого по квартире разносился аромат трав и пряностей, а после поставил перед Антоном пышущий горьковатым ароматом чай. — Прости, мучного не держу, но могу предложить сушёных яблок, — повинился Арсений Сергеевич, присаживаясь напротив. Антон неуловимо улыбнулся, припоминая строчки: Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясь, заменила И все счастливые мечты В душе влюблённой возбудила. — Спасибо, я не голодный, — проговорил Антон, чувствуя, как начинает гореть лицо. От горячего чая и не менее горячего мужчины рядом, не иначе. — Насчёт зачётки… — А что насчёт неё? — поинтересовался Арсений Сергеевич, отпив немного чая. В его тёмных волосах весело играл жёлтый свет люстры. — Я не настолько стар, чтобы ставить не те оценки, Антон. — Но четвёрку я явно не заслужил, — насупленно проговорил Шастун. — А ставить мне из жалости оценки повыше не надо. — Антон, ты умный парень, — с трогательной улыбкой поспешил успокоить его мужчина. Антон поднял на него взгляд и по глазам понял, что сказать ему хочется гораздо больше. — Я вижу, что ты стараешься, поэтому решил сделать такой небольшой подарок в новом году. К тому же больше троек у тебя нет, значит, нет и нужды пачкать тебе зачётку в начале пути. Правда, — добавил он смущённо, — ты заслужил. Антон едва мог дышать, ведь блять. Почему всё сложилось именно так? Почему этот мужчина — такой добрый, красивый, идеальный — его преподаватель? Будь они оба студентами, Антон медлить бы не стал, давно бы подкатил и не мучился от недотраха. Притаскивал бы ему цветы, целовал бы жарко и нежно, прижимая к стене, покрывал бы его бледную шею метками, брал бы медленно и чувственно, без обычного своего «да похуй». Именно с ним хотелось быть лучшей версией себя, и не в аудитории во время пары, а именно в такие интимные моменты, коих у них было всего два, спасибо ебучей судьбе. Антон снова не понимал, что делает, пока тянулся к Арсению Сергеевичу через стол. Тот как раз осушил свою чашку и готовился встать из-за стола, но Антон ему не позволил — трепетно взял лицо мужчины в ладони и не поцеловал даже, едва коснулся его губ своими, но дыхание всё равно сбилось у обоих. Не встретив сопротивления, Антон набрался смелости углубить поцелуй и сам охренел от своей наглости. Арсений Сергеевич потянулся к нему тоже, пальцами коснулся шеи Антона, тихо выдохнул в поцелуй и счастливо улыбнулся, когда Антон отстранился. Шастуна же вдруг накрыло осознанием того, что он только что сделал. Поцеловал своего собственного, блять, преподавателя. И пусть ему этого хотелось, и ему понравилось, и сам преподаватель ничуть не возражал — он всё равно испугался самого себя, поэтому пулей вылетел из кухни и уже потянулся было за курткой, но был остановлен голосом Арсения Сергеевича, таким до боли печальным, что Антону захотелось надавать самому себе пиздюлей. — Abiens, abi, Антон. Уходя, уходи. Антон замер на долгое мгновение, и Арсений смотрел внимательно на него своим, Антон поклясться готов, грустным взглядом. Ждал, чтоб его. Антон ведь понял его. Понял, что, если сейчас уйдет, больше его не пустит Арсений. Ни в квартиру, ни в сердце. Антон вернул куртку на место и обернулся. — Арсений, — позвал тихо, почти болезненно. Впервые просто по имени. И Арсений — взрослый мужчина, преподаватель, да похуй кто ещё — сорвался и нырнул в объятия Антона, преданно уткнулся ему в шею, тяжело дыша. Антон с облегчением обнял его в ответ, а после снова поцеловал, на этот раз смелее и глубже. Арсений гладил пальцами его щёки и выглядел настолько по уши влюблённым, что Антон невольно задался вопросом — как же он раньше этого не замечал? Следом пришли и менее приятные мысли — о них ведь начнут судачить, говорить, что Шастун насосал на зачёт и экзамен, но ему было настолько похуй. Он готов кулаки в кровь стирать о каждого, у кого язык повернётся сказать что-то грязное об Арсении. — Te amo, — прошептал Антон на ухо Арсению, а тот, рассмеявшись звонким колокольчиком (Антон обожал этот смех), чмокнул его в щёку. — Я тебя тоже.