Убивает

Он ее убивает. Ева смеется от прихода, затылком на его груди лежит, с дивана сползая практически. Люциферу совсем не смешно; и не от не вставляющих наркотиков. Она голову поворачивает, в глаза ему влюбленно заглядывает. Он знает, какие у нее бывают боли. Знает, как проходят отходники — когда она, вся мокрая от пота, сухими губами что-то неразборчивое на иврите лопочет, плачет и уже внятно просит обнять, не оставлять, облегчить эту боль. Люцифер знает, что у Евы зависимость, видит это — и клянет себя всякий раз. Забирать из ее рта таблетки языком привыкает, а потом целовать ее, пока она не забудет об этом. Отвлекать всеми возможными способами. Названия всему этому не дает, но привыкает. — Улыбнись, Люц, — она просит пьяно, пальцем по его щеке ведет. И он, обнимая ее обеими руками поперек живота, все же улыбается. — Вот! Теперь и ты счастлив! Он в макушку ее целует, стоит только ей обратно затылком к его груди прижаться. Он познакомил ее с наркотиками, он ее убивает. Самому бы себе кости переломать, да не выйдет. И одно только осознание этого, один только приставучий дискомфорт между ребрами, ввинчивающаяся боль, подобная гвоздям, вызывает страх и отрицание. Отрицание всего того, чему он название не дает. Ведь то, что имеет название — реально. То, что имеет название — имеет власть. Он давать власть над собой никому и ничему не хочет. Уж точно не этому. Ева его ладони своими накрывает, то ли от прихода, то ли от попыток просто удержаться. А у него в голове, как на вечном и нескончаемом репите, мысли о том, что он ее убивает. Всякий раз, когда она нюхает, глотает, втирает. Всякий херов раз он ее убивает. — Пойдем в постель, сладкая, — звучит спокойно, звучит вкрадчиво и привычно. Он не врет ей словами, он интонациями, видом своим, поведением до одури размеренным врет ей. Люциферу кажется, что она знает. Каждый раз. Каждый долбанный раз она знает. Только она пальцами — не ногтями даже — скребет по его рукам и морщится, судя по интонациям. — Ну нет, рано еще! Он смеется тихо, улыбается себе под нос. — Не можешь встать, да? — Нет, совсем нет, — у нее интонации обиженные. И через пару мгновений они сменяются на покорное: — Да, не могу. Он на руки ее поднимает, себе не признается, что все чаще и чаще забота о ней проступает. Не дежурная совсем, не из вежливости. У Евы руки не слушаются, когда она, сидя на кровати уже, его раздевает. — Не помогай, я сама! — настаивает. И он не помогает. Ровно как и она не помогает ему себя убивать.

///

Попытка отключить все чувства и мысли заканчивается очередным клишированным списком развлечений. Только без нее; чтобы не отвлекаться. Или чтобы отвлечься уже, не думать, просто снова быть самим собой. Люцифер под утро возвращается, край пиджака держит, перекинув через плечо, назад. Глаза трет — то ли от усталости, то ли сам не знает от чего — и из лифта выходит лениво. Развлекаться без нее — жизненно необходимо. Чтобы не чувствовать, что он от нее зависим. Чтобы не чувствовать, что его к кому-то впервые тянет, хуже, чем намагничивает. Он ищет свою независимость этими походами в клубы, стрип-бары и прочие, и прочие. Самолечение не помогает, после чужих рук и губ неизменно тянет домой; зачем — сам не знает. Он замечает ее не сразу. На ковре, чуть в стороне у дивана. Лежа на полу, она выглядит безжизненной. Он трезвеет, кажется, кидаясь к ней на пол. За плечо трясет. — Ева. Она голову чуть в сторону отводит, не открывая глаз. В полубессознательном состоянии, живая. — Ева, открой глаза. Он ее на колени к себе тянет. Сам верхнее веко ее наверх тянет. И за сомкнутыми веками глаза закатанные с большими зрачками. — Ева, пожалуйста. Реакции никакой, когда он бьет ее по щекам. Только наконец замечает движение — почти неразличимое — грудной клетки; дышит. Она дышит. Она дышит, а он не простит себе, если она умрет. Да еще и у него на руках. Люцифер пытается поднять ее, усадить на собственное колено. Держать ее в таком положении выходит не особо; проще прижать ее к плечу. Разжать ее челюсти удается проще в разы. Он пальцы ей в рот пропихивает, раздирая тонкую алую полоску на губе кольцом. — Давай, сладкая. Мы с тобой справимся. Она блюет на его руку, на пиджак, которым он ее накрывает, блюет. Закашливается, языком слабо пытается вытолкнуть изо рта его пальцы, снова блюет. Он прижимает ее к себе, обблеванными пальцами телефон из кармана достает. — 911. Что случилось? Мысли хаотичные. — Девушка. Трясет. — В полубессознательном. Желудок сжимается. — Зрачки расширенные. Вся потная. Мне кажется, у нее передозировка. Ему что-то говорят о том, чтобы он оставался на месте. Ему что что-то говорят про машину, про его имя, про что-то, что смешивается в какофонию. Люцифер роняет телефон, прижимает к себе Еву обеими руками. Губами ко лбу, к переносице. И клянет себя, что забывает о том, что она всего лишь человек. Смертная и такая уязвимо-хрупкая на его фоне. А в Ад ей пока рано; он за ней вернется, в этом нет сомнений. Вернется, чтобы вытащить ее из самого пекла, уберечь, укрыть от любой пытки, уготовленной для нее. Он не позволит ее пытать, он не даст ее пытать. Она нужна ему живой. Ева чуть прижимается ближе — или у него самого уже галлюцинации. Люцифер пачкает ее платье ее же блевотиной. Из не выключенного телефона: — Сэр? Вы еще там? Он не здесь. Он с Евой.

///

В больничной рубахе она выглядит странной. Темные волосы с тканью подушки контрастируют резко. Люцифер пальцы Евы осторожно в своих сжимает; она в себя пока не приходила. Прогнозы хорошие, но он не о прогнозах думает. Он знает, что убивает ее. Что бы они там ни говорили, он ее убивает. Он сидит у ее койки который час, стоило бы пойти перекурить. Пару косяков. Нюхнуть. Несколько дорожек. Выпить пару литров. Стоило бы снова врать себе, что она — неважная, ненужная, обычная. Люцифер ждет, когда она откроет глаза. Она важная. Нужная. У него к ней что-то. Он чувствует то, что без названия. Пальцами ее пальцев касается осторожно-нежно, будто этим можно ранить, одним каким-то не тем движением. И просто ждет. Ждет-ждет-ждет, когда она глаза откроет. Когда даст ему мнимую надежду на то, что он все-таки еще не убил ее. И все же дожидается. Ева глаза разлепляет медленно, как ото сна. Пытается встать, но его тихое «тшш» все же срабатывает, видимо. Или у нее сил не так много; об этом ему думать не хочется. — Я в Аду? У нее голос приглушенный. Слабый. Он улыбается на эти ее слова, хотя ситуация совсем не веселящая. — В некотором смысле, — и поясняет: — Это больница, сладкая. Ее пальцы сжимают его ладонь. И Люцифер тянется, чтобы поцеловать ее в лоб, но вовремя тормозит. («Адам всегда целовал меня в лоб. Как будто я ребенок или убогая», — ее голосом в кипе воспоминаний; он помнит.) Вместо этого целует ее в щеку, она чуть голову поворачивает, носом к щеке его прижимаясь. — Ты ведь никуда не уйдешь? И лишь потом понимает, как жалко она звучит. Как цепляться за него пытается, свободу его ограничить. Ева уголками губ чуть дергает; нервно, он замечает. — То есть я хотела сказать: я в порядке, скоро к тебе вернусь. Он стул ближе к ее голове двигает, чтобы ближе к ее лицу быть. Усаживается обратно. И просто не слышит будто бы не последнюю фразу. — Не уйду. И умереть тебе не дам. Она улыбается слабо прежде, чем закрыть глаза. Он по сути не врет; потому что уходит от нее лишь тогда, когда ее выписывают и они возвращаются домой. Жаль, что нависшая над ней угроза смерти не уходит так же просто.

///

Она лежит в его кровати, укрытая одеялом. Безмятежная и спокойная. Он раздевается молча, ни слова не проронив, одеяло в сторону откидывает. Под одеялом Ева обнаженная; и он почему-то думает о том, что она часто в пентхаусе вообще обнаженная. В этом есть лишь ей доступное очарование. В этом есть что-то, что не похоть будит, а то самое, чему он названия давать не хочет. Люцифер на кровать рядом ложится, носом устало ей в грудь — на пару сантиметров выше соска — утыкается, обеими руками обхватывает. Ева то ли от наркотического опьянения, то ли ото сна; из транса этого выходит, за шею, за спину обнимает его и к себе крепко-крепко прижимает. Он выдыхает короткое: — Сладкая. Она под нос себе, едва-едва различимо для него: — Вернулся. Еще тише, почти как в бреду: — Это ведь хорошо, что вернулся. И уже осознанно: — Тебя четыре дня не было, Люц, — она по волосам его ведет осторожно, он губами к плечу ее прикипает. — Я думала, ты не придешь больше. — Глупости, сладкая. Это же мой пентхаус. И ты тоже моя. Но это уже из не высказанного. Он целует ее шею вместо слов о том, где был. Целует под челюстью под сладкий, почти неслышный полу-стон вместо слов о том, что снова наказывал себя. За нее наказывал. Целует в щеку и на спину рядом ложится, ее к себе под бок затягивая. Ева на плечо ложится и смотрит на него этими большими карими, губу нижнюю закусывает — Люциферу просто интересно, сколько у нее самой не высказанного, когда она указательным пальцем медленно-медленно его по колючей щеке гладит. — Не хочешь меня взять? Звучит почти по-детски как-то; интонации со словами идут в разрез. Он усмехается. И выглядит почти довольным, если бы не взгляд. С ней же можно не притворяться. — Не сейчас, сладкая. Давай завтра? Завтра первым делом, как проснемся. Она не говорит ничего. Ни согласия, ни отказа. Раньше подобное ее обижало. Он помнит. Она дула губы, всегда спрашивала, не устал ли он от нее. Не устал. И когда взгляд на нее скашивает, понимает, что ее собственные глаза прикрыты. Пальцами по ребрам ее ведет. Ему спросить хочется, что она все эти дни принимала. Что именно. Чтобы он просто знал. Знал, как ее убивает. — Меня из такого же сделали, — почти шепчет она, и он не сразу понимает, о чем речь. Только когда пальцами снова по ребрам ведет. — Лучше быть сделанной из ребра, чем из грязи. Она улыбается. Широко так. Счастливо. И ладонь кладет не на грудь ему, не на плечо. На бок, туда, где ребра. — Я запомню эту фразу. Скажу так Адаму, если вдруг увижу его еще раз. У нее руки теплые, и ему кажется, что он все сделает, лишь бы они такими и остались, лишь бы не отдавать ее Адаму. Он гладит ее по голове, прядь ее волос на палец накручивает. И внезапно она спрашивает: — А из чего сделаны ангелы? Люцифер не ищет больше отговорок, не избегает называть это все так, как оно называется. Только вслух не произносит, но это уже прогресс. Люцифер принимает все это, прижимает к себе Еву, губами касается ее виска и под довольную ее улыбку в этот самый висок выдыхает: — Не знаю.