Fine

[1] Если человек любит безответно — его сердце оплетают цветы. Они прорастают в легкие, после забивают дыхательные пути. Человек умирает, если его чувства не взаимны. [2] — На следующем приеме мы можем подробнее поговорить об операции. Процент успеха довольно высок, так что проблем возникнуть не должно. Все же мне очень жаль, что такой человек как вы… Он не слушает. Выходит из кабинета врача и опускает глаза, параллельно натягивая на лицо маску. Ни к чему сейчас лишнее внимание. Он уже заплатил кому нужно, чтобы никто не узнал, кто был на обследовании. Потому что не пройдет и часа — весь мир уже будет знать. Без преувеличения. Будут выводиться хештеги, будут грустные твиты, море фанатских слез и все это ничего не изменит. Потому что карма все-таки смогла до него добраться. Не так уж и долго он от нее бегал… [3] [год спустя] — Я купил квартиру. В общей комнате наступила абсолютная тишина. Ожидаемая абсолютная тишина. Только часы на стене тикали. Раздражающе. — Завтра перевезу вещи. — Переезжаешь? — опешил Хоуп. Лучший друг не рад узнавать о такой новости не первым. — Так внезапно… Все в порядке? — Чимин оторвался от своей порции, подняв голову. И у него в глазах беспокойство вместо непонимания. — Захотелось побыть одному, — вынужден отныне жить один. Потому что скрывать симптомы уже не получается. — Я сыт, — он встает из-за стола и уходит, закрываясь в своей комнате. Он бессильно упадет на кровать и будет, пока еще успешно, сдерживать приступ кашля. И горло будет жечь. Он очень своевременно переезжает. [4] «Когда уже закончится эта фотосессия? Когда можно будет уйти? Потом еще запись на телевидении… а выходных не будет еще неделю…» — Шуга-хен, веселее! — на плечо залетает рука Хосока. Привычка улыбаться рядом с ним, кажется, никуда не денется. Только в груди все равно щемит. Юн так и не понял, от чего это зависит. Ему легче в одиночестве, и легче, когда он создает музыку. Некоторые ученые выдвигают теорию о том, что любовь к какому-то делу может временно удерживать болезнь и замедлять ее распространение. Мин это на своем опыте подтвердил. Когда он в студии — время словно замирает. И боли он почти не чувствует. Только иногда срывается в ванную, чтобы не приходилось убирать с пола студии лепестки. Слипшиеся и мятые, рваные, отвратительно пахнущие и горькие. [5] Лилии. С самого первого дня он их ненавидит. Лепестки, сперва совсем маленькие и мягкие, теперь постоянно застревают в горле, провоцируя все новые и новые приступы кашля. Не так давно стало больнее дышать, есть, спать. Боль преследовала повсюду, куда бы он ни пошел. Пьет лекарства, занимается музыкой. Песни создаются быстро. А потом складируются гигабайтами памяти, обреченные никогда не увидеть свет. Лучшие произведения искусства рождены в агонии. Он больше не занимается альбомами группы. Потому что в глубине души понимает — это будет его последний камбэк. Следующий он встретит слушателем, если вообще встретит. [6.1] — Хен, ну впусти меня, — на пороге стоит Хосок. Улыбается так, что глаза от света режет. Он пришел утром в выходной. Или перед практикой заглянул, Юнги как-то упустил этот момент. Видимо, хотел повидаться, поговорить… и не ожидал, что его выставят. — Я занят. Давай в другой раз, — хрипит не так давно проснувшийся Мин. — Ты в порядке? Хорошо питаешься? Я тебя так давно не видел… — Хосока волновала бледность. Мин всегда был бледным, но… не так. Он не выглядел настолько болезненным даже во времена дебюта, когда они все, если честно, были похожи на зомби. — У меня нет на это времени. Просто уйди, ладно? [6.2] Сползти вниз по двери, сдерживая кашель. Потерпеть крах и драть себе глотку десять минут к ряду. Приступы стали чаще. Лекарства работают все хуже. Спасти и без того ноющее горло не получается. Потому что спасать, скорее всего, уже нечего. Встать с пола, поднять разлетевшиеся лепестки и пойти за тряпкой, чтобы стереть с пола кровь. Шатаясь и опираясь на стены. Из-за потерь крови, которые случались с завидной регулярностью, упал иммунитет, стала чаще кружиться голова и появляться одышка. Мин начал подозревать у себя анемию, и она подтвердилась когда он все-таки выкроил время, чтобы сдать кровь на анализ. Он медленно разваливается. Его предают легкие, предает сердце… скоро весь организм должен начать медленно разрушаться, пока от некогда успешного человека не останется лишь строчка некролога. [7] — Он захлопнул дверь у меня перед носом! — Видимо, был не в духе, — жмет плечами Джин. — Я переживаю, — подал голос Тэхен. — Это лишнее. Юнги-хен взрослый человек. Он в любом случае со всем справится. — Намджун пожимает плечами. «Нужно заехать к нему» — проносится в голове. Он ведь лидер. Он должен знать, почему его хен все чаще пропускает практики, приходит в студию звукозаписи последним и по нескольку дней не выходит на связь. Он должен знать причину. Потому что младшие волнуются. И старшие. И сам Намджун как на иголках уже несколько недель, с тех самых пор, как Мин заявил о покупке отдельного жилья. [8.1] Подготовка к камбэку… это всегда было стрессом, но теперь… Он не может выступать как раньше, не может танцевать, не может читать, ему трудно дышать, но он всем своим видом говорит «я в порядке», будто сам в это верит. Хореография становится все сложнее, партий становится больше, выступления становятся длиннее. Все превращается в один сплошной номер, пережить который без срывов на кашель не представляется возможным. Он достает из своей сумки ингалятор, ловит на себе непонимающие взгляды и поясняет, что это от астмы. — У тебя астма? — расширяются глаза у Чонгука. — Ты не говорил, — Чимин выглядит удивленным. — Была в детстве, — хрипло. — В последнее время возобновилась. Я был у врача, сказали, что это сезонное. Скоро пройдет. Ложь. Нет у него ни астмы, ни какой-либо аллергии. И ингалятор этот — всего лишь очередное дорогое лекарство. Помогает на время снять симптомы, облегчает дыхание и пока еще помогает. В этом главный минус их всех — постепенно болезнь адаптируется и перестает отвечать на препараты. Он очень много лекарств сменил. И все они были хорошими. И все какое-то время помогали держать планку. [8.2] В конце репетиции он все же не выдерживает и срывается в туалет, возвращаясь через двадцать минут еще более бледным, но только для того, чтобы забрать из комнаты для практики свою сумку. Это все. Хватит с него на сегодня. Младшие сочувственно смотрят на своего хена, но о самочувствии больше не спрашивают. Юнги им за это признателен. Он едет в свой новый дом в одиночестве и тишине. Голова тяжелая из-за усталости. Хочется поскорее прилечь. Чтоб лет на шесть, и хорошенько выспаться… Глупые мысли в голову лезут… [9.1] — Хен? Я знаю, что ты дома, — тишина. — Ты не пришел на практику. У нас концерт через пару дней. — Нам, ты не во время. Про концерт я и так помню, — так громко, как может, чтобы не приходилось открывать входную дверь и встречаться с лидером лицом к лицу. — Впусти меня, — требовательно, но не без ноток мольбы в голосе. Он сможет войти только если Юн впустит, ключей ни у кого кроме владельца нет. — Я же сказал, что ты не во время. Иди домой, — раздражает. Эта навязчивость и прочее… Поведение мемберов выводит из себя, а Мин и без того в последнее время стал довольно нервным. Из-за боли. Даже сейчас он, дождавшись, пока шаги за дверью, отдаляясь, стихнут, осел на пол и зашелся кашлем, роняя капли крови и комья слипшихся рваных лепестков на пол. «Нужно убраться» — проносится в затуманенной голове через десять минут. [9.2] В который раз его посещают не самые хорошие мысли. Нужно им сказать. Продюсер Бан уже в курсе. Он перестал звонить пару недель назад, когда Юнги подошел к нему и все рассказал прямо перед камбэком. Сейчас же промоушен подходит к своему концу. До музыкальных премий еще полгода, так что если он уйдет сейчас — позиции группы в чартах и голосованиях не пострадают так сильно. Шуга всерьез над этим думал. Ему было важно найти подходящий момент, пусть он и знал, что такой никогда не наступит. [9.3] Промоушен закончится этим концертом. Все закончится. Эти недели стали адом. Каждодневные тренировки и выступления, постоянное окружение обществом. Стало легче спать. От бессилия он просто отключался. Это позволяло ему спать по пять, а то и шесть часов. Он старается больше обычного в танцах, идеально исполняет свои партии, в перерывах между песнями бегает за своим ингалятором и пьет много горячего, чтобы унять резь в горле. От стаффа поступают вопросы о его самочувствии, но рэпер только отмахивается простым «Я в порядке» и отправляет обеспокоенных людей решать проблемы макнэ-лайна. Он вроде как слышал, что у Чонгука снова что-то со спиной. Такими темпами вся группа превратится в инвалидов к тридцати годам. И то, что он не сможет это застать, вызывает у Мина грустную улыбку. [10] — Шуга уходит из группы. Дальше вы будете продвигаться в составе шести человек. Его партии в старых песнях разделят Намджун и Хосок. Он попросил сказать им, когда его самого рядом не будет. Слишком тяжело было бы смотреть в их глаза. В его глаза… и слушать вопросы. Потому что сначала все воспримут как шутку со скрытой камерой, посмеются. А потом, когда им скажут, что это правда, посыпятся вопросы. И злые, непонимающие взгляды. Шуга слабый. Раз не может снести простого разговора. Он запирается в своей квартире, подолгу лежа на постели в полной тишине. В его голове рождается музыка, как всегда просто возникает изниоткуда. Внезапный порыв — и вот он уже в своей маленькой домашней студии, не спит до рассвета, потому что вдохновение нагрянуло и не отпускает, пока Мин не закончит очередной шедевр, который, возможно, смог бы спасти музыкальную индустрию. Так про его музыку часто фанаты говорят. Очень жаль их расстраивать. Эту песню он так и не выпустит. [11] — Намджун, уходи, — через дверь. — Мы две недели не виделись. Ты даже на звонки не отвечаешь, я поэтому и приехал. — Зря, — прочищает горло. — потому что я тебя не впущу. — Хен, младшие переживают. Менеджер сообщил, что ты уходишь из группы. Почему ты нам ничего не сказал? — Не хотел волновать. — Тоесть сейчас мы не волнуемся? — он замолчал, прислушиваясь к тишине за дверью и сокрушенно опуская голову. — Слушай, если у тебя проблемы — мы могли бы их решить. Зачем же так радикально… — его прерывает громкий кашель. — Ты в порядке? — Просто уйди, Джун. Уходи. [12] Ночью случается приступ. Юнги просыпается от того, что грудь сдавливает спазмом. Легкие забиты, дыхательные пути забиты, горло забито. Когда забивается рот и тело пронзает судорога, Мин падает с кровати и растягивается на полу, с трудом приподнимаясь на локтях. Его рвет. И на части от боли разрывает. Через десять минут футболка пропитывается потом, а отросшая челка липнет ко лбу. Кожа покрылась мурашками. Руки дрожат. В горле жжет. В последний раз продирая глаза, он осматривается, практически приходя в ужас из-за, казалось бы, ставшей такой привычной картины. Пол рядом с кроватью залит кровью, тут и там лежат большие рваные лепестки. Мину становится холодно. Его прошибает озноб, перед глазами все мутнеет. Он слышит собственное надсадное, хриплое дыхание перед тем, как перестать бороться с накатившей усталостью и окунуться во тьму. [13] Его будит звонок в дверь. Он отдается пульсирующей болью в голове. Оторвать лицо от пола получается с трудом. Перед глазами предстает не самая приятная картина. Лужа засохшей крови на полу служит болезненным напоминанием о прошлой ночи. Судя по пробивающемуся сквозь занавески свету — сейчас утро. На его губах корочка из запекшейся крови, вся футболка, когда-то белоснежная, усеяна бурыми пятнами. Вонь стоит ужасная. Кровь, гниль… это бы вызвало рвоту, если бы Юнги было чем рвать. Он не ел ничего пару дней, перебиваясь горячим чаем и лекарствами. В дверь продолжают звонить. С трудом поднявшись на ноги и кое-как держа равновесие, Мин дошел сначала до окна, распахнув его ради глотка свежего, не пропитанного глилью воздуха, а после — до входной двери. За ней снова Намджун. Совсем как в прошлый раз. И зачем, собственно, Юнги прошел весь этот путь от спальни до двери? Чтобы вот так разочароваться? — Вчерашнего тебе не хватило? — его голос очень трудно узнать. Сильно севший, постоянно срывающийся. — Вчерашнего? — раздается по ту сторону двери. — Хен, сегодня четверг. Намджун заходил вечером в понедельник. У Мина внутри что-то надламывается. Он «спал» два дня. От осознания остается неприятный осадок. Такого еще не случалось. Никогда раньше… — Ты в порядке? Юнги молчит. Он не в порядке. Очень давно не в порядке. — Дай мне войти, — уже умоляет лидер, для убедительности стуча по двери. — Через час, — с трудом выдавливает из себя Юнги. — Приходи через час. Он проиграл. Он вдруг отчетливо осознал, что скрывать больше не получится. Болезнь зашла слишком далеко. Все зашло слишком далеко. Им предстоит нелегкий разговор. [14] К приходу лидера он готовится довольно быстро. Оттирает с пола кровь, собирает лепестки, разлетевшиеся по углам, борясь с рвотными позывами от удушающего запаха гнили, который никак не хотел выветриваться, а наоборот только сильнее въедался в стены и забирался под кожу. Ее отодрать тоже не выходит. Хотя Мин старается, трется грубой мочалкой, стоя под горячим душем. На алебастровой коже появляются красные пятна, а там, где он старается чуть сильнее и забывается — кровоподтеки. Он пропустил прием лекарств, и сейчас перед глазами сильно плыло. Последние десять минут ожидания он проводит за кружкой обжигающего чая. В дверь звонят ровно через час. Мин начинает сомневаться, что Намджун куда-то уходил. Собравшись с силами, он открывает перед гостем дверь. [15] Намджун не без труда сдерживает порыв наброситься на Юнги прямо с порога. Он очень скучал. Они не виделись слишком долго. Мин открывает дверь и сразу опускает глаза, начинает мять край домашней футболки. — Привет, — все еще сипло. — Как ты? — вырывается у Кима. — Проходи, — отступает, двигаясь вглубь квартиры и сворачивая на кухню. Он устраивается на высоком стуле за барной стойкой и продолжает потягивать чай из своей кружки. Ким садится напротив. — Видел в сети, вы еще одну награду взяли. Поздравляю. — На сцену никто кроме меня не поднялся. Остальные не смогли без тебя. Ты же всего две недели как… ну, покинул группу. Тэхен совсем стих, обижается. — Похоже на него, — грустная улыбка. — Ты ушел, ничего не объяснив. — И не объясню. Это не нужно, — как же больно говорить… и в желудке от голода тянет. Грустно, что поесть сегодня вряд-ли получится. — Ты сильно похудел… Твои ноги как во время дебюта, — неловко усмехается, смотря в пугающе-пустые глаза своего визави. — Хен, скажи, что с тобой. — Я… — ему страшно. Он так хотел сохранить свою тайну, просто тихо уйти, но непонятное желание выговориться спутывало все карты… теперь ему уже никуда не деться. — С мыслями собираешься так, словно у тебя опухоль мозга или типа того… — улыбается, но быстро понимает, какую чушь сморозил. Не увидев реакции от Мина, он настораживается. — Нет… — Нет? Ну разумеется ты не болен, это я по-идиотски пошутил… — Нет, у меня нет рака, — перебивает. Вот он, момент «x». Сейчас все и решится, и от этого становится еще страшнее. Он набирает в легкие так много воздуха, как получается, и шумно выдыхает, едва не дав волю кашлю. — У меня Ханахаки. [16] — У меня Ханахаки, — проносится обреченно в прохладном воздухе. У Юнги камень с души сваливается. И сразу заменяется другим. Жалеть о своих словах уже поздно. Потому что Намджун все прекрасно расслышал. — Нет… — наружу вырывается нервная улыбка, — Ты же шутишь. Скажи, что шутишь, — умоляюще. Он оглядывает кухню на предмет наличия в ней скрытых камер, прислушивается, не доносится ли из одной из ближайших комнат приглушенный смех, но все тщетно. — Не шучу. К сожалению, — его чай остыл. Он не без труда поднимается с насиженного места и идет за новой порцией. Гость не издает ни звука, потерянно смотря на своего друга. Мыслей нет вовсе. Невозможно просто переварить такое, даже имея в арсенале 148 баллов IQ. Шуга тоже молчит. Ни к чему лишний раз связки напрягать. — Как… Как давно? — наконец собирается с мыслями и начинает разговор, который должен был быть начат. — Сложно сказать, — пожимает плечами, стараясь сделать тон как можно непринужденнее. — Первые симптомы появились… в марте шестнадцатого. Около того. Брови лидера самовольно поползли вверх. — Март шестнадцатого? Это же… больше трех лет прошло! — восклицает. И громкий звук отдается пульсацией в висках. — Да, мировой рекорд, вроде как, около двух лет и десяти месяцев. Еще один рекорд побит, — ухмыляется. Ирония, бессердечная ты сука… — Боже мой… — роняет потяжелевшую голову на сложенные на столе руки. — Хен, мне жаль, что я не заметил. Я должен был… — Ничего ты не был должен. И сейчас не должен, — отмахивается, снова приземляясь на стул. — Но ты же… — Здесь ты никак помочь не можешь, — раздражение заставляет повысить голос и закашляться от нагрузки на связки и легкие. — В том, что я умираю, нет ничьей вины кроме моей. Сойдемся на этом. Он ясно дает понять, что разговор окончен, но из-за стола не гонит. — И… сколько еще? Прости, я не должен об этом спра… — Месяц. Может, два, — перебивает, не отрывая взгляда от стоящей на столе кружки. [17] Намджун не хочет спрашивать о лечении. Об операции тоже не хочет. Потому что знает: его хен не из тех людей, кто опускает руки, стоит ситуации обостриться. Он наверняка сделал все, что мог, и старался так сильно, как мог, чтобы все еще быть живым и иметь возможность вот так поговорить со своим лидером. — Извини. Я не хотел, чтобы кто-то знал. На тебя не должно было свалиться все это дерьмо… — невнятно. — Спасибо, что рассказал, — отвечает спустя минуту. — Не скажу, что мне стало легче после выяснения причины твоего ухода и… такого твоего самочувствия. Но я благодарен, что ты поделился. — Никто не должен знать. Никто, слышишь меня? — у Мина в глазах отчаянная мольба и страх. — Но ведь рано или поздно все станет известно… представь, как они будут себя чувствовать, — попробовал парировать Намджун. — Не станет. Я уже обо всем позаботился. И если ты не проговоришься — все будет хорошо, — обрывает попытку. — Я тебя понял. На мой счет можешь не волноваться. Какое-то время они сидят в тишине и каждого занимают свои мысли. От сложившейся ситуации Намджуну не по себе. Он должен будет врать. Всему миру. И самым близким людям в том числе. Еще тщательнее проверять, не сказал ли он что-то неправильное… И он ни капли не зол. Он понимает, почему его друг так долго хранил, должно быть, самую страшную тайну в своей жизни. Он все понимает. Только вот пустота, что образовалась внутри после его слов, никуда не девается и с каждой минутой приносит все больше дискомфорта. Он решает задать последний на сегодня вопрос. — Ты ведь не скажешь, кто это? — пытается заглянуть в глаза, но те прячутся за длинной отросшей челкой. — Нет. [18] Намджун заходит так часто, как получается. Из-за графика и выступлений, кучи интервью и прочего он конкретно зашивался. Они с Мином обсудили, как следует отвечать Намджуну, если на интервью его спросят от Юнги. — Как бы нам не хотелось, оставаться вместе вечно не получится. Наши дороги разошлись, — говорит он, сидя напротив интервьюера на мягком диване между Хосоком и Джином. Он видит, как опускает глаза Тэ, как мрачнеет Чимин и заламывает себе пальцы Чонгук. — Мы все еще поддерживаем связь, часто переписываемся. Мы навсегда останемся друзьями, пусть теперь это стало немного сложнее. И приходится давить из себя улыбку. Он каждый день видит сотни и сотни твитов о его хене. На всех языках мира, как ему кажется. Он знает, что Мин не тратит время на социальные сети. Так хочется написать от его лица в твиттер… написать, что он в порядке и попросить фанатов не переживать хотя-бы о его здоровье. Хотя… это единственное, насчет чего стоит волноваться. А еще лидеру любопытно. Ему чертовски любопытно. «Ради кого?» — звучит набатом один простой вопрос в его голове. Это ведь действительно важно… ради кого Мин Юнги решил пойти на верную смерть? [18.1] Информация, которую Намджун получил от Юнги, сильно его подкосила. Он слишком долго жил с этим человеком, дружил, проходил через такое дерьмо, что «трудностями» это назвать язык не поворачивается. Намджун слишком привык и привязался. Они должны были расстаться не так. Теперь Мин уходит. И его уход из группы становится неважным аккурат после того, как приходит осознание: он свою жизнь поставил на кон. Мин Юнги в их последнюю встречу был похож на живой труп. С его бледностью, ужасной худобой и пустыми глазами. Намджун тогда отважился еще раз спросить, кто тот человек, что забирает у них Юнги. Мин снова отмахнулся и сказал, что это не важно, пояснив, что шансов на взаимность нет. — И я не буду делать операцию, Джун, — добавил он после. — Если ее сделать — я утрачу все чувства. Абсолютно. К вам, к фанатам, к музыке. Я стану овощем, а остаток жизни буду на препаратах, не говоря уже о том, что мое состояние предастся огласке. — И это по-твоему хуже мучительной смерти? — К мучениям я за столько лет уже привык. А после смерти мне будет все равно. Потому что… ну, ведь ничего уже не будет, верно? — Как и после операции. — Давай закроем тему, Джун. В любом случае это мне решать. Только не надо говорить, что я эгоист, ладно? Я это и так знаю, — он тяжело вздыхает и прочищает горло. — Мне жаль, что я ничем не могу помочь… — Нельзя помочь всем, Джун, — грустная улыбка. — Мы стольким помогли. Нужно, чтобы везде было… равновесие. Просто прими это. [18.2] Намджун этого принять не может. Как и смириться со своей беспомощностью. Каждый раз, возвращаясь от Юнги, он смотрит хенам и тонсенам в глаза, стараясь не закричать, не разрыдаться и не вывалить им все. Чтобы не одному нести эту неподъемную ношу. Он несколько раз пожалел о том, что вынудил Мина все ему рассказать. А потом жалел о своих сожалениях. Потому что без знания было бы тяжелее. Тяжелее было бы узнать обо всем из некрологов. Когда станет еще хуже, чем нынешнее «слишком поздно». Хосок не перестает приезжать и стоять под дверью, прося впустить. Он все еще не понимает, как его хен мог уйти из группы, бросить их одних практически сразу после продления контракта. Он этого не понимает, не видит логики. Хосок не представляет концертов без него, поездок без него, обычных будней без него. Он слишком привык, что Мин Юнги всегда рядом, готовый обнять и выслушать. Он слишком любит своего хена, чтобы просто так отпустить. А Юнги, к сожалению, слишком сильно любит их всех, чтобы позволить себе остаться. [19] Мин скучает. В его квартире слишком темно и тихо. В перерывах между созданием музыки он подолгу смотрит в окно и думает. Вообще он в последнее время постоянно думает. Думает дождаться начала приступа, переждать, а потом накачать себя лекарствами и позвать остальных на ужин и соджу. Чтобы увидеть их лица, услышать голоса. Но эти мысли приходится запереть глубоко в себе. Это риск. Но с другой стороны, если не сейчас — то когда? Ведь лучше ему не станет, а степень риска все время будет повышаться. Он набирает Намджуна и приглашает всех к себе. А потом отправляется в в интернет, искать материал, чтобы спровоцировать приступ. Хватило бы и мыслей, но хочется, чтобы все случилось быстро. Срабатывает его метод уже после второго фанкама с одного из последних концертов. Угораздило же его… После приступа он, как и планировал, выпивает кучу таблеток, осматривает квартиру на предмет еще не спрятанных улик. А потом слышит, как в дверь звонят. [20] Чимин и Тэхен набрасываются на него прямо с порога, сжимают в объятиях и чуть не плачут. — Хен, мы скучали, — поднимает на Мина влажные глаза. — Я тебя так давно не видел. — — Он целую неделю рыдал после того, как менеджер про то, что ты уходишь, сказал, — подтвердил его слова Тэхен. — Мы все сами не свои были, — поддерживает Джин. — Ты нас здорово напугал. Юнги молча сносит все их слова. Понимая, что каждый шутливый упрек на самом деле полностью оправдан и заслужен. Он улыбается, проходя в гостиную. Чонгук, как только вошел, включил везде свет, заставляя жмуриться от рези в глазах. Они вместе ужинают. Создавать видимость проснувшегося аппетита получается довольно легко. Он ест салат, иногда даже берется за мясо. Он пьет гранатовый сок вместо алкоголя, который принесли младшие, обменивается многозначительными взглядами с лидером, шутит с Сокджином, не без труда терпит прилипшего к нему Тэхена, понимая, как младший скучал. Очень не хотелось огорчать этого ребенка. И не только его. Чимин сидит по левую руку и то и дело кладет маленькую ладошку на его колено. Все уже давно заметили эту его привычку и просто не обращают внимания. Мину впервые за долгое время тепло. Он улыбается, смеется, проводит время с дорогими людьми. В голове внезапно всплыла мысль о том, чтобы чтобы позвонить или встретиться с семьей. Подумав лучше, он все-таки решает позвонить. Не нужно им видеть его в таком состоянии. Никакие родители не заслужили видеть своего ребенка таким. [21] Хосок весь вечер ведет себя слишком тихо. Он не очень много пьет, но быстро пьянеет, и, как следствие, стихает окончательно. Юнги чувствует его взгляд на себе. От этого становится неудобно. Некомфортно. Ближе к концу вечера у него все-таки получается немного расслабиться. Но ненадолго. Около одиннадцати в груди начинает давить. Нужно принимать лекарства. Мин выбирается с насиженного места между Чимином и Тэхеном и уходит в ванную. Включает воду и вытаскивает из-под ванны спрятанный ранее пакет с лекарствами. Юнги освобождается от худи и футболки, склоняется над унитазом и выплевывает несколько богомерзких сгустков. Они выходят очень легко, почти не раздражая горло, и Юнги благодарит за это вселенную. Дальше все по накатанной: стирает с лица кровь, пьет таблетки, одевается и еще раз умывает лицо, после какое-то время смотрит на себя в зеркало, подмечая сильно видные круги под глазами и острые скулы. На губах все еще была теплая улыбка. Довольно красивое зрелище, дополненное очень нужной капелькой грусти. [21.1] Вернувшись в гостиную, он застает младших сладко спящими на полу, использующими чужие руки и ноги в качестве подушек. Сокджин и Намджун сидят на диване, допивают соджу, наверняка по инициативе лидера. Чем больше выпьют — тем меньше улик заметят. Да и оставлять алкоголь в этой квартире он не хочет. Нельзя его хену пить… Мин прошел на кухню. После приступов всегда хочется чего-нибудь горячего. Там Хосок моет посуду, склонившись над раковиной. — Ты мог оставить, я бы все убрал, — прочищая горло. — Все равно заняться нечем, — не смотря на него. — Хосок-а, все хорошо? Ты весь вечер почти ничего не говоришь… — подходит ближе. — А как мне себя вести? Прыгать от радости и как обычно выставлять себя клоуном, игнорируя твое состояние? Нет уж, увольте. Он злится. Юнги ненавидит когда этот тонсен злится. — Я в порядке. — Не мели чушь, — все-таки разворачивается, — Тебя шатает при ходьбе, ты худой, бледный… и холодильник у тебя пустой. Ты вообще ешь? — Я простыл недавно, — выдает заготовленную заранее фразу. — почти не ел, до сих пор не долечился. Скоро будет лучше. — Почему не позвонил? Тебе было плохо, так почему нельзя было позвонить? — взгляд у него выпытывающий, не без осуждения. — Не хотел дергать по пустякам. У вас же расписание… Он не успевает договорить, как чувствует на себе чужие руки. Хосок знает, что обниматься его хен не очень любит, но ничего не может с собой поделать. — Не хотел я этого говорить, хен, но ты идиот, — утыкаясь носом в изгиб чужой шеи. — Я знаю… — побежденно. — Я переживаю за тебя. Пожалуйста, не игнорируй меня больше, — его голос спускается до шепота. — Конечно, — на губах расцветает печальная улыбка. Проводил гостей до двери и отправился спать. Третий час ночи. Усталость подкашивает ноги и туманит мысли. Уже лежа на кровати, он вспоминает их улыбающиеся лица, намеренно избегая одно. Потому что от одного воспоминания в груди начинает тянуть. [22] — Не хочешь выйти прогуляться? — Нет. Будет слишком много любопытных лиц. Не хочу, чтобы меня видели таким. — Планируешь сидеть в четырех стенах? — Это не так плохо. У меня есть все, что нужно. Мину грустно. И Намджуну, сидящему рядом, тоже грустно. Разговор не идет. Юнги делает фразы все короче, говорит все тише с каждой их встречей. Он словно тает у лидера на глазах. Остался месяц. Или около того… никто из них не знает наверняка. У Мин Юнги грустная судьба, а вся жизнь похожа на трагедию. А последние счастливые годы выглядят как наказание. Слава, любовь миллионов, деньги, шесть любимых братьев рядом, его музыка… Это расплата. За то, о чем он упоминал в «The Last». К этому заключению он пришел сам, и уже довольно давно. Карма, наконец, добралась до него. «Бойся своих желаний» — проскользнуло в голове, вызывая горькую улыбку. Тому старому желанию покинуть этот мир мучеником все-таки было суждено сбыться, пусть он уже сто раз о нем пожалел. Его уже подразнили счастьем и безоблачной жизнью. — Я тут переслушивал твой старый микстейп… ты ведь кашлял еще в «The Last»… — он словно мысли читает. — Это вышло случайно. Но хорошо вписалось в атмосферу, и я решил оставить. — Как думаешь, фанаты сделают из этого очередную теорию? — Ну, такая вероятность есть, — он усмехается. [22.1] У него целая коробка лекарств и телефон знакомого врача на быстром наборе. У него пять песен в неделю и острый недостаток сна. У него приступы через каждые несколько часов и ноги все хуже держат. Сложно передвигаться по квартире, не опираясь на стены. Сложно говорить без хриплых вздохов и кашля. Сложно есть, не возвращая большую часть съеденного. Сложно открывать глаза, просыпаясь. Сложно оказывается позвонить Намджуну и попросить не приезжать больше. И сложно, не имея сил отказать и дальше терпеть одиночество, открывать перед дорогим гостем дверь. — Думаю, уже скоро, — грустно. — Только не опускай руки. Ты же… Господи, что я говорю, — прячет лицо в ладонях, разбито и сокрушенно. — Тебе тяжело. — Разумеется. Но… — Ничуть. Мне совсем не так плохо, как тебе, Джун. Это не я теряю друга. Намджун срывается с насиженного места и сжимает своего хена в объятиях. Сильно. Так, что ребра едва не хрустят. Воздуха нет. Мин кашляет, пачкая губы и чужую футболку кровью. — Прости, я тебе новую дам… — Заткнись, — все же ослабляет хватку. — Ты только не плачь, ладно? Рано еще, — улыбается, похлопывает по спине. — Не хочу, чтобы ты уходил. «Какой же он еще ребенок», — проносится у Мина в голове. — Я тоже, Намджун-и… — прочищает горло. — Я тоже. [23] Он помнит, как проснулся ночью от чудовищной боли в груди, как простыни стремительно окрасились в красный, как дрожали руки, набирая спасительный номер. Как приехала скорая он не запомнил. Отключился пока ждал. Продрать глаза получилось только на следующий день. В больничной палате пахло лекарствами и совсем немного спиртом. Было темно. И холодно. Тонкое одеяло, которым он был накрыт, не спасало от прошибающего тело озноба. Попытка застонать не удалась. По палате разнесся лишь шипящий выдох. Он сорвал голос. Руки и ноги не слушались, голова отказывалась отрываться с подушки. Из недр сознания начала медленно, развязно подниматься паника. Не двинуться, никого не позвать, совсем ничего… В уголках глаз собираются слезы. Все. Теперь осталось ждать совсем недолго. Вскоре приходит смутное ощущение, что в комнате он не один. Прикрыв уставшие глаза он чувствует, как по спутанным, жестким волосам проводят рукой, как острые скулы очерчивают чужие пальцы. И каждый хочется поцеловать, сжать эту ладонь в руке так сильно, что собственные кости затрещат. Под кожу забирается родной запах, на границе сознания слышится шепот. Мин понимает, что медленно сходит с ума. Его не может здесь быть. Этого человека не может здесь быть. Тело прошибает током. Мин пытается шевельнуться, что-то сказать, но он словно заперт в своей голове. Тело будто не его. Странное чувство чужого присутствия все не проходит. — Я люблю тебя, — внезапно крошит череп, выкручивает, рвет нервы и ломает кости. Выворачивает наизнанку душу. Наружу просятся лилии. В последние дни ему приходилось вытягивать из горла жесткие стебли, лезть пальцами в рот и пытаться случайно не отрезать себе язык кухонными ножницами, когда особенно длинный стебель никак не хотел поддаваться. Он не может дышать. Он задыхается. В рот и нос словно залили горячую смолу. И все еще не получается пошевелиться. «Я люблю тебя» — звучит набатом и отдается пульсацией в висках, тем самым голосом, что не давал покоя днем, а потом являлся во снах. Был его личным мучителем. А Мин всегда тянул к призрачному образу руки. Его галлюцинация делает больно. Он не понимает, почему еще не отключился, и почему, черт возьми, он вообще еще жив. Разве с него еще не хватит? [24] — Хен? Он распахивает глаза. Рядом с кроватью сидит Намджун, смотрит беспокойно и руку его держит. Мин на кровати полулежа, одетый в больничную одежду. Футболка и штаны, напоминающие его домашние, пижамные. За окном светло. — Сколь… — он заходится кашлем. Горло режет от минимальной попытки издать хоть какой-то звук. — Ш-ш, не говори, врач сказал, тебе нельзя, — засуетился лидер. — Ты здесь три дня. Ты спал. Все это время он был без сознания? Не просыпался? Его разум сыграл с ним злую шутку. Он не приходил в себя. Но почему палата выглядит точно как в его сне? Слишком много вопросов, которые он, к сожалению, не может задать. Телу, хвала богам, вернулась подвижность. Мин попросил свой телефон и напечатал для Джуна несколько строк в заметках. Ким внимательно все прочел. — Не надо. Это похоже на твою последнюю волю. Не нужно вот так сразу… — он не замечает, как по щекам начинают бежать первые слезы. Перед ним его хен. Его любимый, ворчливый, ленивый, спокойный и вечно сонный хен. Напоминающий тень. В его руке игла от капельницы, взгляд мутный, запястья готовы сломаться от одного неосторожного движения. Слишком худой. Скелет, обтянутый белым полотном. Хрупкая ладонь опускается на поникшую голову. Мин улыбается. Он старается улыбнуться и обмануть. Обмануть, заставив думать, что его прямо сейчас не разрывает на части от боли. Но с кровоточащими в паре мест деснами он выглядит устрашающе. — Так… — кашель. — Так не хочется умирать… — на языке вместе с кисловатым вкусом рваных лепестков и зелени чувствуется металл. — Не надо… — он уже не сдерживает подступающую истерику. — Не надо, не говори так… До белых костяшек кулаки сжатые, глаза до синих кругов зажмуренные, голова на чужую грудь уроненная. Намджун разбит. Он обещал себе оставаться сильным до конца, обещал, что не даст слабину перед Юнги. И облажался. Они оба облажались. И Мин плачет. Впервые плачет из-за своего недуга. Он никогда не позволял себе этого. Он выбирал борьбу, а теперь сам упрашивает последнюю, крошечную и невероятно упрямую частичку себя принять капитуляцию. Он сражался так долго, как мог. Он сделал все, что мог. И сожалений, как не странно, совсем не осталось. [25] — И чтобы на моих похоронах все вдоволь нарыдались, ясно? Ой, и еще не приходите, пожалуйста, в смокингах. Появишься без своего любимого свистка — я вернусь с того света и… — его прерывает смех Намджуна. Этот тонсен в последние дни еще мрачнее, чем раньше. Сейчас эта белозубая улыбка с ямочками — отрада для глаз. — Твое чувство юмора нас всех переживет, — смущается от собственных слов, подкладывая Мину под голову еще одну подушку, чтобы было удобнее, и получше укрывая своего хена одеялом. По просьбе самого Кима старшему принесли теплое и мягкое вместо того, тонкого. — Ты у меня такой хороший, Джун-и… ты самый лучший, знаешь? Намджун отводит глаза. Он знает. Но не отвечает. Мина перевели на более сильные обезболивающие, и он, из-за небольшого помутнения сознания, стал чертовски сентиментальным. Так бывало когда он простужался. Из дерзкого и отчасти нелюдимого превращался в нуждающегося в заботе ребенка. — Жаль, что остальным нельзя прийти… — вырывается у него. Голос тихий, но на удивление ровный. — Почему? Можно ведь не говорить им, по какой причине ты здесь. Ты не думаешь, что поступаешь жестоко, даже не говоря им, что болен? — Я не смогу смотреть им в глаза, — в те самые любимые глаза не может смотреть. Видеть в них печаль и злобу не может. — Лучше пусть подольше живут в счастливом неведении, — пусть он так никогда и не узнает, что стал причиной всего этого кошмара. И причиной самых чистых чувств, на которые только был способен Мин. — А я уже не могу этого делать. Они все больше вопросов задают, — Намджун не знает, куда от них деться. Не знает, что еще сказать его хенам и тонсенам, чтобы они перестали спрашивать о Юнги. Они ведь знают, что лидер почти постоянно пропадает у него. Берет отгулы, пропускает практики… Менеджер ничего ему не говорит. Лишь изредка, когда они остаются одни, тихо спрашивает о состоянии Шуги. А Ким молчит, иногда совсем кратко отвечает. Плохо. Юнги очень плохо. [26] Через два дня после этого разговора его все-таки приперли к стенке. Намджун как раз собирался в больницу к Юнги, когда его, прямо в коридоре, окружили пять серьезно настроенных парней. — Что-то не так? — сперва не понял выражений на их лицах растерянный лидер. — Что с Шугой-хеном? — голос Тэхена напоминает раскаты грома. — Намджун-а, что с Юнги? Почему нам нельзя к нему зайти? Он написал в групповой чат, что сильно занят и не может пригласить ни одного из нас к себе. Но ты-то к нему постоянно ходишь, даже не пытайся увиливать! — Джин чуть ли не срывается на крик. Сейчас он расстроен и зол. Все они сейчас расстроены и злы. — У него все хорошо? — подает голос Чимин, смотря своими щенячьими глазами, моля сказать хоть что-то. — Намджун-и хен не стал бы скрывать что-то серьезное, как если бы одному из нас было плохо, — защищает лидера и своего кумира Чонгук, с вызовом смотря на осуждающие лица старших. У Намджуна в голове каша. Множество мыслей, нет возможности сконцентрироваться на чем-то одном. И повисшая тишина никак не помогает ситуации. — Отстаньте вы от него, — раздается рядом. Это Хосок, явившийся спасти его словно ангел. — Юнги-хен взрослый человек, а то, что вы так наседаете на Намджуна может говорить только о вашем к нему недоверии. — Но Юнги-хен… — пытается вставить слово Чимин. — Он обязательно позвонит, если ему нужна будет помощь. Он мне обещал, что больше не заставит нас переживать, так что… — Хосок не успевает закончить. Раздается громкий телефонный звонок. Намджун смотрит на знакомый номер и принимает вызов: — Алло? — в голосе на том конце сильная дрожь. [27] — Алло? — в голосе на том конце сильная дрожь. — Алло, Джун, ты слышишь? — Да, — быстро взяв себя в руки. — Да, хен, я слушаю, — вокруг него множество любопытных глаз и ушей. Мемберы могут услышать голос Юнги и заподозрить неладное… Намджун все-таки выходит из общежития. — Ночью… ночью был приступ, врачи сказали, что еще один или два и… и… — он замолчал. Было слышно только его надрывное сиплое дыхание. И всхлипы, намеренно заглушаемые. — Я понял, — мысли прояснились. — Я понял хен-и, я скоро буду у тебя, ты только… — Нет! — резко бьет по ушам рваное восклицание. — Я из-за этого звоню. Ты говорил, что сегодня зайдешь, но… не приезжай. Пожалуйста, не приезжай больше. По одному только голосу слышно, как тяжело даются ему эти слова, как на самом деле ему страшно оставаться одному, как на самом деле хочется, чтобы его друг приехал и обнял, подержал за руку и успокоил… Они вдвоем начинали свой путь… и Юнги очень хотел, чтобы его конец не стал таковым для них обоих. Намджун не должен сейчас быть с ним. В эти последние дни или часы… Слишком жестоко по отношению к самому лидеру. — Что ты такое говоришь? Разумеется я приеду, тебе просто нужно дождаться и не паниковать, беречь силы. И моргнуть не успеешь, как я… — Я распоряжусь, чтобы тебя не пускали, — прозвучало отчаяннее, чем он планировал. — Прости, Джун. Дальше… Дальше я сам. Вызов прервался. [28] В палате становится все холоднее. Или он теряет все больше крови, и поэтому ему холодно… Он не знает, а на размышления не хватает сил. Он тянется к телефону, печатает что-то в заметках и думает, что из получившихся строк получилась бы неплохая лирика к какой-нибудь песне. Даже смешно становится от таких мыслей. Он все удаляет. Юнги листает фотографии в галерее. Вспоминает, как проводил время с группой, как они веселились, как тепло и спокойно было в те дни, когда они просто были вместе. Их путешествия, игры… теперь, отправляясь в самое опасное и страшное путешествие, он один. Это очень сильно огорчает. Но он чувствует, что только так правильно. Мысли возвращаются к 'нему'. В начале Юнги не понимал, что с ним, несмотря на свою относительную зрелость. А потом осознание как-то само пришло. Когда это чудо в очередной раз обняло, посмотрело с восхищением… Тогда где-то внутри что-то сломалось. И он, наконец, понял, что улыбку этого чуда ни на что бы не променял, а желание, чтобы этот парень смотрел на него полными восхищения глазами, возросло в разы. Он помнит эту улыбку, когда ему вручали награду как лучшему продюсеру, помнит, как он каждый раз говорил после церемоний, что Юнги лучший и без него они бы не добились такого успеха. Помнит, как с любимых губ сыпались один за другим комплименты, и помнит его теплые объятия, в которых хотелось остаться навсегда. А Юнги в ответ не отрывал от него глаз. Никогда. В их общаге, на сцене, на церемониях награждения… Каждый раз, встречаясь глазами в зеркале в комнате для практик, Мин отводил взгляд, а его сердце сжималось. В груди начинало зудеть. Тогда еще не было боли. Был кашель. Иногда. И он думал, что это простуда или проблемы со связками из-за постоянной нагрузки. Оказалось, все гораздо поэтичнее. [29] Намджуна, как и сказал Юнги, не пускают к нему в палату, как бы он не просил и не угрожал. До самого Мина доносится приглушенный звук его голоса, вызывая грустную улыбку. Он бы встал, побежал к другу и позволил быть рядом, вот только ноги уже не держат, руки подниматься не хотят. Бодрствовать по паре часов в день, остальное время проводя в болезненной полудреме, мучаясь одновременно от голода и тошноты, от озноба, от боли в груди и голове. К нему каждые пару часов заходит врач, у палаты постоянно дежурит медсестра. Мину хочется, чтобы его оставили, наконец, в покое. В тишине. Чтобы он мог подумать еще какое-то время, прекрасно понимая, что его рассуждения ни к чему не приведут. Ночью, через день после последнего разговора с Намджуном, случается еще один приступ. После получаса, проведенного в попытках не захлебнуться кровью и не подавиться застревающими в горле жесткими стеблями, он отключается. Сердце приходится запускать дефибриллятором. Он проводит на том свете минуту. И окончательно убеждается, что там ничего нет. Ощущение времени теряется, как и ощущение того, что ты когда-либо существовал. Уходит боль. Юнги не помнит, когда в последний раз не чувствовал ее вовсе. Приходит облегчение. Но, как оказалось, время все еще неподходящее. Он возвращается, в который раз благодаря современную медицину. Его переводят на морфий. После двух ночей сорванным голосом криков, со временем переходящих в жалобный скулеж, режущий слух. Слез становится все больше. В разных романах и фильмах Ханахаки описана как что-то болезненно-прекрасное. Они врут. Любая болезнь уродлива. Всегда уродлива. Его любовь принесла, казалось бы, слишком много боли, однако недостаточно, чтобы отказаться от нее или начать обвинять. Боли для этого никогда не будет достаточно. [30] Он просыпается с четким осознанием: этот день точно последний. Такие мысли уже посещали, но раньше все было по-другому. Чувства были другими. Ощущается непонятный прилив физических сил, и, приложив усилия, он берет в руки телефон. Попадать по клавишам сложно, его зрение еще сильнее испортилось. Однако, позвони он, результаты были бы еще печальнее. Голоса нет. Нет совершенно. Даже простого «да» или «нет» сказать не получается из-за постоянных спазмов в горле. Он пишет родителям. Справляется о здоровье, говорит, что сам он чувствует себя неплохо. Всего лишь усталость. С кем не бывает, верно? А еще пишет, что любит и очень хочет приехать, но не может из-за обстоятельств. Очень долго переписывается с братом. Они говорят о пустяках, больше получаса говорят, и Юнги не замечает, как начинают катиться по впалым щекам слезы. Он долго не решался зайти в твиттер. Он думал, стоит ли что-нибудь написать для тех, кто волнуется о нем, как-то поднять настроение… однако после завтрашних (или уже сегодняшних) новостей они, возможно, будут только плакать. Жаль их огорчать. Миллионы людей будут несчастны в этот день. Словно все его старания принести радость и покой в их души обнулятся, стоит лишь одному фанату прочитать строчку некролога. Грустно. Все это чертовски грустно. [31] У Тэхена все утро сердце не на месте. Такое чувство, словно вот-вот должно случиться что-то важное. Он спрашивает Чимина и Чонгука, не чувствуют ли они того же. Оба, немного подумав, соглашаются. На завтрак приходят только пятеро. — А где Рэпмон-хен? — оглашает общий вопрос Чонгук. — Сорвался куда-то ночью, ничего не сказав, — ворчит Сокджин, уткнувшись в свою тарелку. — Мне что-то неспокойно, — выдает через пару минут Хосок. — Ты тоже это чувствуешь, да? — спрашивает Тэ, отрываясь от своей порции и сверля пытливым взглядом старшего. — Может, ему позвонить? — предлагает Пак. Увидев, как остальные кивнули, он достает телефон и набирает номер. — Намджун-и хен, все хорошо? Где ты? Не проходит и двадцати секунд, как телефон с грохотом падает на пол, наверняка ломаясь. Но это волнует мемберов в последнюю очередь. На Чимине нет лица. Он бледный, глаза расширены, рот приоткрыт… в уголках глаз собираются слезы. — Хен, что такое? — к нему моментально подлетает Чонгук. За ним со своих мест встают остальные, собираясь вокруг дрожащего в руках макнэ Пака. — Чимин, не пугай нас. Что случилось? Где Джун? — сыпятся один за другим вопросы от старшего. — В… В больнице, — он начал заметно заикаться. — Он сказал, что Юн… Юнги-хен… — не может больше говорить. Прячет лицо в ладонях и мотает головой, пытаясь забыть услышанное. — Нам нужно туда, — первым обретает дар речи Хосок. — Нам нужно туда ехать. Сейчас же. Остальные оказываются согласны. Через десять минут все уже готовы. Такси заказано, подано и ждет на улице, одеты все неприметно, на лицах маски. Чимина поручили Тэхену. Никто не знал, что такого сказал ему Намджун, но услышанное явно выбило его из колеи. Они выдвигаются в больницу. [32] У входа их встречает человек в белом халате и, так как по его словам его уведомили об их приезде, ведет их в пока что неизвестном им направлении. В одном из дальних и совершенно безлюдных коридоров на небольшой скамейке у стены сидит их лидер. Лицо спрятано в руках, спина сгорблена. — Хен? — зовет его Чонгук. — Ты в порядке? Чимин-ши пытался что-то сказать, но мы ничего не поняли и… Его прерывают. Джун подрывается с насиженного места и сжимает его в объятиях, роняя голову на чужое плечо, практически захлебываясь своими слезами. — Намджун, что произошло? — начинает терять терпение Сокджин. — Просто скажи нам, — поддерживает Хоуп. — Юнги… Мне позвонили сегодня… — разобрать сказанное очень сложно. — Я не знал, что это произойдет так скоро, я не знал… — куртка Чонгука мокрая от слез. — Что произойдет? — к разговору подключается до этого молчавший Тэхен. — Он умер… — слышится откуда-то сбоку. Чимин опустил голову и плачет, не издавая ни звука, только сильнее сжимая руку друга. — Намджун-хен сказал… по телефону, что он… он… — ноги не держат. Подкашиваются, и Чимин падает на колени, утягивая за собой ничего не понимающего Тэхена. — Чим, это не смешно, — у Хосока пот проступил на лбу. — Увы, это действительно так, — все мемберы, что пока еще держатся на ногах, поворачиваются на звук незнакомого голоса. Это мужчина в белом халате. На лице у него выражение, преисполненное скорби и сострадания. — Я был лечащим врачом вашего друга. Соболезную вашей утрате, — он склоняет голову в знак уважения. — Да быть такого не может. Вы ведь шутите, так? — Хосок начинает злиться. — Он не шутит, — медленно приходит в себя лидер, все-таки отлипая от младшего. — Мне жаль, что вы узнаете все вот так… — Не мели чушь. Юнги-хен не мог просто… Это же бред! — он окончательно выходит из себя. — Он был серьезно болен, — вставляет слово врач. — Пройдем в мой кабинет, я вам все объясню. Но сначала он вызывает медсестру и просит присмотреть за совсем расклеившимся Чимином, все еще сидящим на полу и дрожащим как осиновый лист. [33] Хосок просыпается в холодном поту. Ему приснился, должно быть, самый страшный кошмар в его жизни. В этом сне весь его мир рухнул и похоронил его под своими руинами. Голова до сих пор гудит. Немного придя в себя, он понимает, что находится не дома. Комната не его, больше похожа на больничную палату. Из-за занавесок на окнах виден дневной свет. — Проснулся? — он только сейчас замечает у своей кровати Сокджина. — Хен? — мысли все еще были неясными. — Помнишь что-нибудь? — у него глаза красные. Хосок мотает головой. Он все еще не понимает, что произошло в последние несколько часов. — У тебя случился нервный срыв… Наверное, он у нас всех случился… — видно, как ему сложно подбирать слова и сдерживать поднимающуюся изнутри дрожь. Он потирает переносицу и жмурится, пытаясь привести мысли в порядок. — Чимин в соседней палате, с Тэхеном… он пока ничего не говорил, наверное, все еще в шоке… — он тяжело вздыхает, видя, как забегали глаза у младшего. — Это… мне это не приснилось? Я думал… — Мне жаль. Сокджин отводит взгляд. Сил смотреть нет. — Нет… нет, нет, нет, — пальцы зарываются в волосы на затылке, тело прошибает озноб, а на глазах, наконец, выступают слезы. Он все еще отказывается верить, но реальность бьет больно. Слишком больно. И он кричит. Плачет навзрыд и, как самому ему кажется, сходит с ума. На крики прибегают медсестры, ему делают еще один укол успокоительного, и он снова засыпает. А Джин выходит из палаты, будучи не в силах оставаться. В коридоре он встречает сидящих рядом Чонгука и Намджуна. У обоих красные пустые глаза. Оба молчат. Сокджин садится рядом. [34] — Ты знал? — разрезает тишину, повисшую в коридоре. Сокджин не хотел спрашивать, но когда он увидел своего лидера — слова сами вырвались. — Знал, — срывается с губ Намджуна. — Значит, знал и ничего не говорил… — пытаясь не сжать кулаки и не ударить. — Я не мог вам сказать… — Лучше молчи! — старший все еще был не в себе. — Ты должен был сказать нам. Как мы можем называться семьей после того, что ты сделал?! Как ты мог так нас всех обманывать, Намджун? Знаешь, это очень подло. Я… — А что я должен был сделать? — поднимает до краев наполненный болью взгляд. — Что я должен был сделать, хен? Пренебречь данным ему обещанием? Стать для него предателем, когда я был единственным, кто поддерживал и был рядом последние несколько месяцев? Юнги-хен сам хотел оставить все в тайне. Я уважаю его выбор, — попытка убедить самого себя в том, что ему нечего стыдиться, что он все сделал правильно. Но чувство вины упрямо продолжало терзать изнутри. — А теперь он мертв, — подобно грому обрушиваясь на и без того с трудом остающийся целым рассудок. — А мы даже не смогли попрощаться. То чертово «пока», что я бросил ему, когда покидал его квартиру в тот день — вот мое последнее прощание с ним. Юнги не заслужил такого к себе отношения! — Я… — словно очнулся, вставил слово Чонгук. — Я пойду, проверю, как там Чимин и Тэхен-и хен… Он встает и на ватных ногах уходит, оставляя «родителей» группы одних. — Я тоже не попрощался с ним. В последний раз, когда он звонил — он запретил мне сюда приходить. А в последний… в последний день он написал мне сообщение… Я даже тогда не… я и сейчас не верю, что его уже нет, — у него губы дрожат. Джин, видя состояние младшего, смягчается. Злость практически сходит на нет. — По крайней мере, он не страдал… — рассуждает он, и Намджуна прошибает озноб. — Врач сказал, что у него случилась… как же… — Массивная легочная эмболия. Все кончилось почти мгновенно. Так было написано в отчете, и именно это передал и попробовал на пальцах объяснить им врач Юнги. Все как по сценарию. Действительно по сценарию. — Мелкоклеточный рак легких… он же просто… кашлял, совсем нечасто… — Врач же сказал, что иногда такое возможно… Агрессия и напряжение окончательно испарились. Сокджин обнял лидера и шумно выдохнул. Судьба обошлась с ними слишком жестоко. Слишком. Жестоко. Больше жестокости от нее досталось только самому Мину. [35] Чимин ничего не говорит. Он уже девять часов не говорит. Просто сидит на постели в небольшой палате, сверля глазами стену. Рядом сидит Тэхен, держит за руку и иногда спрашивает, как его друг себя чувствует. Ему очень трудно сдерживать слезы. Чем он такое заслужил? Чем он заслужил, что самые дорогие ему люди уходят из жизни? Он думал, что если делать хорошие вещи — они вернутся к нему, увеличенные стократно. Он старался быть хорошим и был. Был самым лучшим. Он молился, чтобы рок судьбы не коснулся его друзей, так быстро ставших семьей. И теперь он в том здании, где недавно скончался его кумир. Его друг, учитель, понимающий старший брат, его опора. Юнги так много знал, так много значил и до сих пор значит для него… Как же он мог не заметить такую огромную проблему? Как он после такого может считать себя его другом? Как он может себе это позволить? Безответные вопросы, словно крики в вакууме, разрывают голову. Вместе с чувством вины. Он не смог отплатить этому человеку тем же вниманием и пониманием, что он всегда дарил. Юнги всегда был так добр к нему, так мил и учтив, заботлив… Пусть поначалу они не очень ладили, но со временем… — Как вы тут? — Тэхен вздрагивает. Чонгук тихо прикрывает за собой дверь и подходит к кровати. — Чимин-ши, как ты себя чувствуешь? — пытается поймать его взгляд, но тот словно направлен в пустоту. — Он еще не говорил, — отвечает за него Ким. — Я волнуюсь за него. — Все будет хорошо, — обнимает за плечи, пропускает сквозь пальцы чужие, жесткие от постоянного окрашивания волосы. И думает. О том, как бы прямо сейчас не упасть на колени и не разрыдаться. Он чувствует, что все его хены сейчас находятся в том же состоянии. И все держатся, чтобы не позволить не сдержаться остальным. [36] С их приезда в больницу прошло двенадцать часов. Намджун сходил в больничный кафетерий за кофе для остальных и по ошибке сначала чуть не попросил семь… семь стаканчиков. Потом вспомнил, что Хосоку кофе пока нельзя, а Чимин вряд-ли будет пить… в итоге четыре стаканчика черного кофе и одна газировка, для Хосока. По пути к мемберам у него трясутся руки и подгибаются колени. Слишком сильно все это давит… слишком сильно давит. — Джун-и, может, отдохнешь? — кладет руку на плечо Сокджин. Они снова сидят на той же скамейке в коридоре, напротив палаты Хосока. — Ты дольше всех на ногах, тебе нужно поспать… — Не думаю, что смогу спать, — грустная усмешка. — Да и вас одних оставлять нельзя. — Не нужно постоянно все контролировать. Я старший — я справлюсь, — улыбается, делая глоток из своего стаканчика с немного остывшим американо. — Положись на своего хена, хорошо? Ким засыпает, устроив голову на коленях старшего. Тот гладит его по волосам и пьет кофе, рассуждая о мелочах. Он хочет спросить Намджуна, оставил ли Юнги что-нибудь, не веря, что он мог покинуть их вот так. Все это случилось чертовски неожиданно. Закрадывается мысль зайти к Хосоку и поговорить, когда Намджун проснется. Им всем нужно будет поговорить. Обо всем… как себя вести, как жить и продолжать свою деятельность как группа после такой утраты. Очень хочется взять перерыв. Небольшой, всего на пару месяцев. Как следует обдумать все… У них на носу тур, потом все новые и новые альбомы и записи… И столько мелочей нужно обсудить. А еще как-то сообщить о случившемся миру. В любом случае пронырливые сми все узнают, так что лучше будет попросить агентство выдвинуть официальное заявление… Но все это потом. Сейчас нужно дождаться момента, когда все придут в себя и поговорить. Это самое важное. [37] Они покинули больницу на следующий день. Хосок был мрачнее тучи, Чимин кое-как переставлял ноги, опираясь на локоть поддерживающего его Чонгука. По другую сторону от младшего шел Тэхен, держа его за руку. Намджун обнимал за плечи валящегося с ног Сокджина. Усталость дала о себе знать, и старший буквально засыпал на ходу. Никто не говорил. Никто не знал, с чего стоит начать и стоит ли вообще что-то начинать. В такси тоже тихо. И в их общаге тихо. Юнги давно отсюда уехал, но только сейчас их жилье начало казаться по-настоящему пустым. Все отправились отдыхать. Точнее упали на свои кровати и мгновенно уснули. На ногах остались только Чонгук и Намджун. Макнэ сидел на кухне, а лидер отвечал на звонки менеджера, стоя у окна все той же кухни. Закончив, он садится напротив Чонгука, роняя отяжелевшую голову на возложенные на стол руки. — Рэпмон-хен, ты знаешь… — тихо начинает младший. — Ты случайно не знаешь, оставил ли… оставил ли что-нибудь Шуга-хен? Ну, для нас… — Оставил, — отзывается спустя несколько секунд. Он поднял голову и потер переносицу. — Он оставил коробку, попросил забрать ее из его квартиры. Сейчас она у меня в комнате. Я еще не открывал. Не знаю, что там. — Может, посмотрим? — Чона распирало любопытство. — Посмотрим, обязательно посмотрим… только когда все будем в состоянии, хорошо? Нам всем нужно отдохнуть и набраться сил, прийти хоть немного в себя… — сильный выдох. — Я волнуюсь за Чимина и Хоби-хена. — А я за Тэ, — вставляет слово макнэ. — На нем лица нет, он словно ушел в себя. Так было когда… ты знаешь, прошлым летом и раньше… — Да, — Намджун понимает. И дает себе слово больше не давать слабину. Есть те, кому сейчас как никогда нужна его поддержка. — Давай постараемся помочь им почувствовать себя лучше, Чонгук-и, — улыбается, ероша волосы на голове младшего и получая согласный кивок. Им обоим нужно будет как следует постараться. [38] Мир накрыла истерия. Соцсети упали после объявления о смерти Юнги. А когда все восстановилось — в интернет хлынули реки фанатских слез. Чуть позже появились теории. Куда же без них? Группа не выходила из общежития. Потому что везде журналисты. Везде эти преследующие камеры и глаза. Их никогда так сильно не напрягали подобные вещи. Разнородные хештеги уже больше недели в мировых, на официальный аккаунт группы в твиттере за десять дней подписались полмиллиона человек. Только вот в соцсети никто из группы даже не думает заходить. Прошло две недели со дня смерти Юнги. Все это время Намджун и Чонгук, как самые стойкие, помогали остальным прийти в себя. Чон проводил время с макнэ-лайном, поддерживал Тэхена и пытался разговорить все еще молчащего Чимина. Тэхен от своего тонсэна в прямом смысле не отлипал, постоянно беззвучно просил взять его за руку или обнять, а Чонгук с радостью все это предоставлял. Намджун в свою очередь приводил в чувства Хосока, пытался его разговорить, вывести на контакт и хоть немного расшевелить. Танцор стал похож на того, предебютного себя. Мрачного, погруженного в собственные мысли и отрешенного. За эти две недели он ни разу не улыбнулся. Сегодня парни по просьбе лидера собрались в общей комнате. Хосока было трудно вытащить из его погруженного во мрак убежища, но вот сейчас он сидит на полу у большого дивана по левую руку от Намджуна и смотрит на белую коробку, лежащую у его ног. — Я подумал, нам всем стоило немного остыть, прежде чем открывать ее. Я сам не знаю, что там. Юнги-хен очень хотел, чтобы мы узнали это вместе, — он медлил около трех секунд, после чего аккуратно поднял крышку. В коробке оказался диск, подписанный «Для BTS», и несколько конвертов. Чонгук принес из своей комнаты ноутбук. После запуска диска Чимин заметно сильнее прижался к сидящему рядом Тэхену. Все замерли в ожидании. # На экране появилось изображение. Мин Юнги, сидящий перед камерой, очевидно не знал, с чего начать свой монолог. В конце концов, где-то через десять секунд тишины, он заговаривает. — Эм… Привет? На связи Мин Шуга, — он поджимает губы. — Если вы смотрите это видео, то я, скорее всего, уже мертв… Мне немного не по себе… Это мое вам… видео-послание. Хочется сказать очень многое, и мне жаль, что сделать это можно только так… — глубокий вздох. Слышно, как дрожит его голос. — Я не знаю, как вы отнеслись к случившемуся. Я хочу извиниться за то, что заставил вас переживать все это… Должно быть, для вас все случилось неожиданно, и мне… Мне жаль. Я хотел начать с… Его прерывает стук в дверь. — Ох, это Хосок, на практику зовет… Простите, я закончу как-нибудь потом. Последовала склейка, а когда экран вновь загорелся, на нем был Мин Юнги из эры «DNA». — Простите за такой ужасный монтаж… Я понятия не имею, как это устроено… Так вот, я хотел начать с благодарности. — неловкая улыбка. — Я благодарен вам за все дни, что мы провели вместе. Хорошие и плохие… С вами я всегда чувствовал, что по-настоящему счастлив. Да, время не сыграло, и сейчас меня с вами нет, но пожалуйста, не забывайте то время, когда нас было семеро, — он ненадолго о чем-то задумался. — Я бы хотел и дальше быть с вами. Создавать музыку, выступать, кататься в туры и устраивать розыгрыши на дни рождения… Вы самые близкие мне люди. Вы шестеро навсегда ими останетесь, что бы ни было. Спасибо, что остались со мной до конца. Экран снова погас. В комнате были слышны только тихие всхлипы и глубокие вздохи смотрящих. — Еще один скачок во времени, — перед камерой Мин Юнги из начала 2019-го, сидящий за столом в номере отеля. — Я только что закончил трансляцию на vlive… Я тут подумал… Вам же наверняка будет очень тяжело после того, как я уйду… А то, что время лечит — полный бред. Оно, разве что, углы сглаживает… В любом случае я хотел попросить вас не сдаваться. Ладно, прозвучало банально, но все же… — остановился, подбирая слова. — Я очень хочу, чтобы вы продолжили существовать как группа. Отбрасывая все слова об ответственности, что теперь на вас лежит, я просто знаю, что вы не сможете нормально жить, не являясь BTS, пусть и неполным их составом. Сделайте это для меня, хорошо? — он улыбается. — Черт, камера садится… Эм, в коробке кроме диска будут конверты, там… Там для каждого отдельно. Я подумал, что проще будет написать… В общем… Не падайте духом, ладно? Ох, я уже скучаю по вам… Конец связи. # [39] Намджун вытер с лица слезы. Запись закончилась. Со всех сторон слышится общий тяжелый выдох. Чимин тихо плачет, отвернувшись от погасшего экрана и спрятав лицо в руках. Тэхен, шмыгая носом, сильнее обнимает макнэ, уронившего голову на руки и практически задыхающегося. У Хосока на лице не дрогнул ни один мускул. Он был первым, кто потянулся к коробке и вытянул оттуда конверт со своим именем. Он поднялся с пола и молча вышел из общей комнаты. Намджун тяжело вздохнул, медленно раздал остальным их конверты и забрал свой. Сокджин распечатывает конверт. «Сокджин-и» Мой единственный хен… Я долго думал, что можно тебе сказать… Со времен дебюта я восхищался тем, как тяжело ты работал, чтобы быть достойным вокалистом и танцором. Мне кажется, ты сам не заметил, как стал во всем лучшим) Мне было приятно работать с тобой, жить с тобой, проводить время на выходных вместе с тобой. Мне бы очень хотелось еще раз провести с тобой уикенд, сходить на рыбалку или посмотреть какую-нибудь дораму… В наших путешествиях, за поеданием ужинов, которые ты готовил, ты дарил мне и младшим потрясающие эмоции. На интервью ты умудрялся в два счета разрядить обстановку. Спасибо тебе за это. Ты моя опора и поддержка. Ты ведь мой хен) Извини, я часто вел себя неуважительно, перебивал тебя, несмотря на твои замечания. Ты же знаешь, что я это от большой любви, верно? Если честно, я не знаю, что мне сказать… Просто спасибо за то, что прошел весь этот путь вместе со мной. Мне неловко прощаться, но нужно. И жаль, что пока я это пишу, я не могу выйти из комнаты и сказать кому-то из вас о причине того, что я… ну, ушел. Не плачь, хорошо?) Плакать хоть и полезно, но у тебя могут появиться морщины. Да и ты ведь не хочешь появляться на публике с опухшими глазами? Ты потрясающий, знаешь? Потрясающий друг, потрясающий хен, который всегда находит нужные слова. Да уж, в отличие от меня… Мне жаль, что все так… что все так получилось… И я не знаю, стоит ли говорить это после всего, что произошло, но… Я люблю тебя «Хосок-а» … Не думал, что это будет так сложно, пока не взял в руку ручку… Я не знаю… Ты сейчас наверняка очень зол… Ты имеешь полное право злиться на меня. Я тебе врал. Больше, чем остальным, причем в разы. Жаль, что мне пришлось это делать, и я сейчас не оправдываюсь, просто… ты понял, что я имею в виду. Я хотел рассказать, но тебе было бы только больнее принять то, что я ушел. И да, возможно, я решал за тебя и я совершенно точно не имел на это права, но… нечего сказать после этого «но»… Просто я козел. Я боялся, что ты закроешься, отстранишься от остальных и будешь злиться на весь мир и на меня в частности. Не нужно этого сейчас, пожалуйста. Я знаю, на самом деле ты заботливый, невероятно чуткий и искренне влюбленный в жизнь человек. Ты не заслуживаешь участи провести пусть даже малейший отрезок своей жизни в унынии. Ты должен быть счастлив, пусть и без меня, ясно тебе, Чон Хосок? И не смей там реветь, я отсюда все вижу -_- Хосок дернулся и поднял руку в попытке стереть с лица еще теплые слезы. Я много думал о нас, как о друзьях, как об одногруппниках, о коллегах… И понял, что единственная вещь, о которой я жалею — это мой отказ снять клип на ту твою странную песню. Я пересматривал наше выступление с ней недавно, ты просто светился. Ты всегда светишься на сцене. Райский это свет или адское пламя… что ж, пожалуй, все зависит от песни) Я бы написал еще очень много, но слова скорее всего будут пустыми. Оправданиями, извинениями и благодарностями. Так что сокращу: мне нет оправданий, но я действительно сожалею о том, что тебе приходится переживать сейчас. И я хочу сказать спасибо за то, каким прекрасным братом, коллегой, опорой и другом ты был для меня все эти годы, начиная с нашего первого совместного Рождества) «Намджун-и» Мой любопытный лидер) Ты после видео там уже во всю ревешь? Плачь не над письмом, а то слезы на бумагу попадут, и слова смажутся. О чем я хотел… да, я… извини, в последнее время мысли сильно путаются. Я перешел на другое лекарство, не думал, что по мне так сильно ударят побочные эффекты… Мы с тобой только что говорили. Ты ушел минут двадцать назад. Неделю назад я рассказал тебе о причине того… почему ты сейчас читаешь это письмо. Это было ужасно. Никогда не забуду тот твой взгляд, когда ты понял, что все происходящее не шутка… У меня до сих пор мурашки по коже из-за него. В общем… я хотел извиниться за то, что ты все узнал раньше срока. Не представляю, как тебе было тяжело жить с этим знанием. Но ты сильный, гораздо сильнее меня. Ты несомненно со всем справился) Знаешь, я все отчетливее чувствую приближающийся конец. Не знаю, как объяснить… словно что-то большое зависло надо мной, грозясь упасть в любую минуту. Я не умею говорить так красиво, как ты, но надеюсь, что ты меня поймешь. Ты ведь у нас самый умный) Не думаю, что ты считаешь меня дураком из-за отказа… отказываться от моих чувств к тому человеку. Это ведь были и чувства к вам, ко всему миру, к моей семье и искусству… звучит как оправдание. Прости, я люблю слишком сильно. И я счастлив. Все время, проведенное с вами — драгоценность для меня. Вы стали мне семьей, которую я всегда буду любить и благодарить за то, каким вы меня сделали. Я тут подумал… записки обычно оставляют те, кто ушел из жизни по своей воле, и я… я вроде как тоже такой. Не знаю, к чему это здесь… Теперь я разрешаю тебе плакать, если ты все еще хочешь, разрешаю злиться и крушить все на своем пути, если тебе от этого станет легче. Только сделай одолжение: не сломай себе ничего в процессе. Ты… постарайся меня понять. Это сложно, но я знаю, что в тебе найдутся ресурсы чтобы это осилить. Не уходи в себя, не думай слишком много, присматривай за младшими и Сокджин-хеном, хорошо? И не забрасывай свою жизнь только потому, что моя кончилась) Я жду известий о ваших новых победах) *текст смазался* «Чимин-и» Так, мой милый тонсен, вытерли слезы и вперед читать мое тебе послание. Не разрешаю читать, пока ты не перестанешь плакать. Я недавно вспоминал наш последний тур, наши концерты и интервью, путешествия… Ты действительно сильно вырос со времен дебюта, Чимин-и. Я всегда считал, что ты рожден для сцены. Было потрясающим опытом выступать вместе с тобой. И знать тебя лично, разумеется, тоже. Ты потрясающий. Ты самый бескорыстный человек, которого я когда-либо знал. А еще ты очень требовательный… особенно к самому себе. Я говорил тебе тысячу раз, что не нужно так много работать, так себя изводить, но ты, глупый, никогда не слушал. Тебе нужно хорошо спать, хорошо питаться, меньше тренироваться… как и всем вам… Не хотелось об этом говорить, но я не хочу, чтобы наши с тобой «поздние ужины» нашли продолжение в будущем. Помнишь, как я следил, чтобы ты ел хоть что-нибудь во времена твоей «великой депрессии»? Не смей больше так запускать себя. Потому что меня, как бы нам обоим этого не хотелось, рядом не будет. Ты, наверное, снова плачешь… черт, я совсем не знаю, что говорить… Я буду рад, если ты будешь в порядке. Я хочу, чтобы ты был в порядке. Если будет что-то волновать — поговори с Тэхеном, с Намджуном, с кем угодно из ребят, только не держи все в себе, из этого ничего хорошего не выйдет. Если тебе не хватает мотивации в тебе самом — старайся оставаться здоровым ради меня. Пообещай мне заботиться о себе, и я буду спокоен) Я много раз говорил, что ты можешь достичь огромных высот в музыке, и я говорю это снова. Развивайся дальше, создавай музыку, у тебя уже сейчас превосходно это получается. Ты мой любимый младший братик, Чимин-и. Ты часто просил сказать, что я тебя люблю. Но ты знаешь это и без моих слов, верно?) «Тэхен-а» Знаешь, я написал тебе песню. Ну, тоесть, не только тебе, еще Намджуну и Хосоку. В конверте флешка с исходником. Доработайте, если что-то не понравится. Ты мечтал о партии в сайфере, я предлагаю тебе просто партию в песне рэп-лайна, но думаю, что тебе будет приятно принять в этом участие, твой голос идеально впишется) Ты обычно не говоришь о том, что тебя волнует. Это не очень хорошо, Тэхен. Мы с тобой как-то об этом разговаривали, помнишь? Если что-то беспокоит — делись. Может, не со всеми, но делиться нужно. Не копи в себе негатив, ты на фоне стресса всегда теряешь вес, это плохо сказывается на твоем здоровье. Я не хочу этого. И еще… я хотел сказать, что желаю вам с Чонгуком удачи и терпения. Я уже писал об этом в своих вам сообщениях… когда это было… больше года назад? В общем, захотелось это повторить. Если вы счастливы вместе — будьте вместе. Это единственное, что важно. Только соблюдайте осторожность, не вляпайтесь в неприятности, ладно? Я, как не жаль, больше не смогу защищать вас перед старшими и перед агентством. Но я очень рад за вас и всегда буду на вашей стороне, правда) Я очень хочу, чтобы ты не принимал ни за что ответственность. Знаю я, как ты умеешь загоняться по пустякам и прочему. Хоть я больше не могу быть рядом, я все еще ценю всех вас и тебя в частности. Спасибо, что помог мне стать более открытым и жизнелюбивым, я многому у тебя научился, причем только хорошему. Знакомство с тобой, как и со всеми вами — одно из лучших событий моей жизни. Не представляешь, как я благодарен. Не забывайте про меня, но идите дальше, живите) Это все, что нужно, чтобы сделать меня счастливым. «Чонгук-а» Наш младшенький) Я не хочу говорить о том, что ты сильно вырос со времен дебюта, потому что это слишком очевидно. Просто скажу, что теперь ты действительно мужчина. Ответственный, серьезный, рассудительный… Тебе не нужно проводить все свободное время в качалке, чтобы тебя считали взрослым и перестали называть ребенком. Это пройдет только когда фанаты сами повзрослеют. Лучше заботься о своем здоровье, тебе это нужно. И о Тэхене, это нужно ему. Вы справитесь со всеми напастями, просто будьте вместе. Я рад, что вы есть друг у друга. И что все наши мемберы есть друг у друга. Держитесь вместе. Это всегда помогало пройти через трудности. Будет тяжело, но когда нам было легко? Я прокручиваю в голове наши общие воспоминания и понимаю, что их чертовски мало. Хотелось бы проводить с тобой больше времени, когда еще была возможность, и не так часто выгонять тебя из моей студии, но я привык довольствоваться малым, так что все равно очень рад, что у нас с тобой были такие хорошие отношения) Жаль, что мои попытки научить тебя пить не увенчались успехом… в этом плане… присмотри за Чимином, ладно? Он в последнее время не так много пьет, но все же небольшой надзор ему не повредит) Да, я даже в своем нынешнем положении продолжаю пытаться все контролировать. Это неловко… От Джуна, должно быть, заразился… Ты… расслабься, хорошо? Позволь себе отдых, проводи время, ни о чем не волнуясь, это пойдет тебе на пользу) Я не так много это говорил, но я очень тебя ценю. И всегда ценил, Чонгук-и) Видимо, в выражении эмоций я так и не преуспел… Береги себя и ни о чем не волнуйся) — Твой любящий хен - [42] После похорон они взяли перерыв на два месяца. Пришлось сильно сдвинуть расписание концертов и перекроить стадионный тур, что неплохо ударило по бюджету Big Hit и нервам его сотрудников. Намджун уехал в Ильсан, Тэхен и Чонгук пропали, а куда — никто не спрашивал. Только продюсер Бан, вроде как, обо всем знал. Сокджин же, по слухам, укатил в Европу, снимать напряжение при помощи сноуборда. Что касается Чимина и Хосока — они остались в общаге вдвоем. Проводили вечера за виски и ликером, забываясь, но не давая друг другу забыть о рамках. А после спали на кровати Юнги в совсем не изменившейся комнате, подолгу глотая слезы. И все они скучали. Безумно скучали. Сегодня их первая практика после перерыва. Намджун даже в этом вынужденном «отпуске» не смог удержаться от создания музыки. Он немного доработал переданную Тэхеном песню, распределил партии и написал еще три композиции, чередуя музыку с долгими прогулками в одиночестве. Музыка в конечном итоге оказалась довольно мрачной и тяжелой, что никак не получалось исправить. В итоге он просто смирился. Хосок приходит первым. Во время перерыва он часто бывал в этом танцклассе. Где все пропитано воспоминаниями и сочится болью. Чон подолгу оставался здесь один, репетировал в практически полной темноте и иногда, забываясь, бился безвольной куклой о тяжелый воздух, врезался в стены, пытаясь заглушить рвущийся из груди крик. И проигрывал. После дверь захлопывается за младшими. У Тэхена на лице виден загар. Парень выглядит так, словно всего пару секунд назад улыбался. С Чонгуком все то же. Эти двое совершенно одинаковые. Никто не говорит. За все это время стольким хотелось поделиться, столько рассказать и столько обсудить, но сейчас все слова будто бы потеряли смысл. Сейчас всем хочется помолчать. Сокджин приходит в приподнятом настроении. Здоровается с остальными, жмет им руки, даже улыбается уголками губ. И тоже замолкает. Лидер появляется очень тихо. Под глазами нет черных кругов, плечи расправлены, на шее неизменный свисток, который он отказывается снимать. Он справляется о здоровье каждого, а получив удовлетворяющий его ответ, начинает выглядеть еще более довольным. Все медленно, но верно приходит в относительную норму, пусть пока не очень устойчивую, но как минимум подающую большие надежды. Когда атмосфера в танцклассе немного разряжается, слышится, как поворачивается ручка двери. В дверном проеме показывается чуть ссутуленная фигура в большом сером худи и кепке с кольцами на козырьке. — Привет, — разносится по помещению тихо. Первым к Чимину подбегает Тэхен. Заключает в объятия и долго не отпускает. Он практически не связывался с Паком во время перерыва и очень переживал о его состоянии. Тогда успокаивало только присланное Хосоком короткое сообщение: «Чимин в порядке, беспокоиться не нужно». [43] «Норма» Так бы охарактеризовал Намджун свою жизнь в последние несколько недель. Не больше и не меньше. Группа из шести человек активно готовится к выпуску нового альбома. Они впервые за долгое время проведут концерт. Намджун скучает по сцене. По этим горящим огням и еще ярче горящим глазам, по поддержке и энергии, что льется через край. Он прекрасно знал, что смерть настолько близкого человека так просто его не отпустит. И знал, что обстоятельств, усугубляющих ситуацию, слишком много. Ему доверили тайну, стоящую жизни, причем далеко не одной. И он бы забыл об истинной причине смерти его друга. Он бы с радостью заставил себя поверить в эту сказку про рак, с радостью бы выкинул из головы все свои обязательства и упущения относительно Мин Юнги. Но увы… Увы, вновь и вновь воспоминания о срывающемся с пересохших губ и разносящемся по больничной палате имени, плоде болезненного бреда и сильных лекарств, не дают ему спать по ночам. Сиплый шепот звучит так громко, что заставляет покинуть мир сновидений и покрыться холодным потом. И каждый раз, встречаясь с взглядом необычных глаз это имя носящего, в зеркале танцкласса или на кухне в общежитии, приходя за утренним кофе, он не может сдерживать ком, болезненно подступающий к горлу. Эти глаза чертовски напоминают ему о Юнги. Это знание — ответственность, которая будет сопровождать его всю его жизнь, как единственного, кому в свое время открылась правда. [The End]