(do you) remember me

Это был самый первый день их оставшейся жизни. Антихрист, в чьих руках реальность плавилась и прогибалась мягким пластилином, вернул всё на круги своя. Он восстановил букинистический магазин Азирафаэля, а Кроули возвратил его столь оберегаемый автомобиль. Но вместе с тем, желая сделать всё, как должно, он, то ли по простому незнанию, то ли по собственному благому разумению, руководствуясь тем же, что и в момент отделения Азирафаэля от тела мадам Трейси («Это же неправильно и неудобно!»), он возвратил этим двоим куда большее, чем пару дорогих сердцу вещей. Он возвратил им истинных себя. В этот самый момент Кроули пробудился в своей изысканной квартире, осознавая, что он не совсем тот, кем ему казалось, он был все эти тысячелетия. Утерянные воспоминания каскадом обрушились на него, затопив все уголки неготового к этому сознания. Со стоном обхватив голову руками, он обрушился на пол. Потом медленно подошёл к зеркалу. Из никогда не лгущей глади на него смотрело лицо того, кого он любил всем сердцем ещё до Сотворения. Дрожащими руками он прикоснулся пухлой рукой к гладким округлым щекам, нежно провёл пальцем по вздёрнутому носу и мягким губам. Непрошеные слёзы хлынули по чужим, но таким родным щекам. Реальность разорвалась по швам, и холст его жизнеописания вывернулся в другую сторону. Сидя на полу, он покачивал самого себя в крепких объятьях, которые сейчас хотел бы подарить ему. Времени раскисать не было – через пару часов его ждала аудиенция в Раю. Вскоре Кроули поспешил на встречу в парке. Он не успел поговорить по душам с Азирафаэлем, да и не стал бы, опасаясь откровенничать при слежке, которую он буквально затылком чуял. Обменявшись парой ничего не значащих фраз, они купили по мороженому, от которого в итоге даже не успели откусить. В груди Кроули острым камнем бились шесть потерянных тысяч лет. Шесть тысяч лет! Это безумная вечность даже для бессмертного существа. Сколького он не сказал, сколького не сделал за это время! Всё это время они были знакомыми, в лучшем случае друзьями, и сближение, хоть какое-то, стало происходить только в последние тысячи две лет. Вот как сейчас, всегда шли рядом, бок о бок. Два непримиримых конкурента, временно заключивших Соглашение. Вот только бы знать, жжёт ли ангела тем же огненным тавро, или он один обрёл утраченное, за двоих? Когда Азирафаэль, близко наклонился к нему и прошептал «Ты понял, что вчера произошло?», он не успел толком понять, вопрос ли это с двойным дном или простой до обыкновенности, как их грубейшим образом оборвали. И вот он, снова лицом к лицу со своим старым врагом. Пленённый, всё такой же беспомощный и не смеющий возразить. Конечно, сейчас-то он мог возразить, и ещё как! Его останавливало только то, что он не должен подвести Азирафаэля. Он не виноват, его нельзя ставить под удар. Ему ещё жить и работать с этими. Но в груди всё бунтовало и пережимало ненавистью. Кроули больше не ангел (по милости Гавриила), чтобы всепрощающе забыть, да такое и нельзя забывать. Один лишь раз он не сдержался и выдохнул язык адова пламени в сторону архангелов. О, как сладок был этот момент! Он прочитал ужас в их глазах. Отчаяние и страх за свою жизнь поселились на таком самоуверенном лице Гавриила. Как бы он хотел стиснуть его толстую, обмотанную шарфом шею и выдавить всю жизнь по капле, изничтожить его, как в своё время с ним это сделал сам архангел… Гавриил вырвал с мясом крылья Кроули (тогда ещё Офаниэля), которых, он по его мнению «больше не заслуживал». Просто так, уперевшись каблуком в спину, одним нечеловеческим усилием. Да и не был он человеком. Не заслуживал после своих деяний даже звания человека, Божьего творения, не то что уж Божьего слуги. Но почему-то всё ещё был им, все те шесть тысяч лет, что лишённый неба Офаниэль ползал в полумраке дымных подземелий. Сухарь и педант, который за всю свою жизнь не испытал и жалкого подобия чувств, разве что к костюмам от Дольче Габбана. «Это для твоего же блага», было последнее, что Офаниэль услышал от архангела перед тем, как его дрожащего, окровавленного, беспомощного и беспамятного подобрал Люцифер со своей кликой на равнине Мегиддо. Новые крылья выросли, навсегда сменив цвет на аспидно-чёрный, также как и наросли новые воспоминания. Поначалу Кровлей чувствовал, что чего-то не хватает, ощущал свою неполноту и грызущую боль, сосущую пустоту, истекающую из пустого провала в его душе. Потом он просто огородил эту зону предупредительной ленточкой и обходил её стороной, с десятилетиями всё реже возвращаясь к этому вопросу. Независимый, сильный, циничный. Вот за какой маской он спрятался. А, как известно, любая маска со временем срастается с лицом, и сорвать её становится невозможно, разве что только вместе с мясом. Кроули отпустили (посмели бы они его не отпустить!), и он снова опустился на поверхность матушки-Земли, принимающей на себе всех созданий, больших и малых. До него не сразу дошло, что опасности больше нет, что их оставили в покое. Может, и не навсегда, но на какое-то время точно. Он был оглушён воспоминаниями. Этим картинам было больше шестидесяти веков, но они восставали из пены времён, такие же яркие, будто всё происходило вчера… Их первая встреча. Азирафаэль сидел на облаке, болтая ногами. В его руках была арфа, из которой он извлекал неуверенные звуки. Увидев, что Офаниэль наблюдает за его музицированием, он смутился и отложил инструмент в сторону. – Извини, что наблюдал это, – сказал он, пожав плечами. – Я ещё не очень хорошо овладел этим талантом. Бог ещё только сотворил этот мир, и прошло совсем немного дней. – Давай покажу, – с готовностью предложил Офаниэль, присаживаясь рядом. – О, спасибо! – воскликнул Азирафаэль, и улыбка благодарности впервые озарила это лицо, наполнив лучистым сиянием его светлые глаза. Потом… всё завертелось слишком быстро. Совсем скоро они оба не могли обходиться друг без друга. Офаниэль подбивал друга набрать ягод аронии, чтобы потом покрасить ими балахоны архангелов в нежный розовый цвет. Научил прыгать на облаке, как на батуте. Азирафаэль же, в свою очередь, обнаружил, что если при этом распахнуть крылья, то затея превращается в ещё более весёлую. Офаниэль вечно подговаривал Азирафаэля сбегать с занятий по хоровому пению. «Что толку орать каждый Божий день «аллилуйя!», если есть куча занятий поинтересней?» И вот они, рука в руке, летят вниз по ступенькам дворца с белоснежными колоннами, чтобы потом их заметили где-нибудь в подозрительной близости от ощипаннохвостого павлина, или рядом с разрисованными соком голубики овцами. А уж если мирра для помазания сменяла свой естественный цвет и при использовании превращала ангелов в индейцев, то уж все Небеса знали: без этой парочки дело не обошлось. Тогда ещё не было понятий «хорошо» или «плохо», их ещё просто-напросто не успели придумать. Мир был ещё слишком юн, чист и наивен (как впрочем, и сами ангелы) чтобы познать различия добра и зла. И весь он лежал у их ног, раскинувшись бесконечными зелёными коврами садов. Наперегонки, с непристойным для херувимов визгом, они скатывались с зелёных холмов, и потом хохотали до упаду, выбирая запутавшиеся в локонах друг друга травинки, ведь вечером их ожидал торжественный общий сбор. Лакомились ежевикой, после набегов на которую тонкие нервные пальцы Офаниэля вытаскивали колючки из самых различных мест менее проворного товарища. Любили друг друга под глициниями, смешивая их запах с аурой своей любви и ароматами друг друга. Азирафаэль сжимал в объятиях его упругое тело и шептал в огненно-медные локоны «мой навсегда», целовал эти карие с медовой искоркой глаза и точёный нос. Офаниэль зарывал руки в его пухово-мягкие волосы и жадно впивался в его податливые мягкие губы, выдыхая «никогда не отпущу». Азирафаэль никогда не встречал ангелов, подобных своему пылкому любовнику. Офаниэль был особенным, при всём при том, что быть таковым вовсе и не старался. Это выходило естественно, словно дыхание. Он просто был таким, какой он есть – ярким, искромётным, с задорным блеском непокорных глаз. Этим-то Азирафаэль и был очарован – его самобытностью, которую среди благообразно-однообразных ангелов что тогда было не сыскать, что сейчас, спустя столько веков. Он на всё имел собственное суждение, и именно он один из первых ангелов начал задавать неловкие вопросы. «Если Великий Замысел непостижим, то как мы можем быть уверены в том, что следуем в согласии с Ним, а не наперекор?», вопрошал он Азирафаэля. «Прошу, не надо об этом! Он просто таков, какой Он есть, нам не пристало подвергать сомнению Его слова!», умолял его ангел, запечатывая мятежные уста поцелуем. Но думать от этого Офаниэль не переставал. И не он один. Довольно скоро он прибился к компании других таких же вопрошающих ангелов, среди которых был небезызвестный Люцифер. «Они плохие ребята, они не доведут тебя до добра!», пытался увещевать его Азирафаэль, удерживая его упрямое тело в своих объятиях. «Нет, они единственные, кто хоть что-то понимают здесь», возражал он. И Азирафаэль, ломая руки, со временем последовал вслед за своим избранником-заводилой, как и всегда. Мысли Люцифера претили ему, на собраниях он сидел, спрятав лицо на груди любимого. «Боже святый, что они говорят! Это богохульство, это невозможно!», шептал он, дрожа светлыми Райскими ночами на ложе подле Офаниэля. Возлюбленный успокаивал его нежным поцелуем и словами «Вот увидишь, мы изменим этот мир к лучшему!». Но, как заведено в этом Мироздании, всему приходит конец. Как хорошему, так и плохому. Когда Гавриил с другими архангелами, то ли по чьей-то наводке, то ли наконец почуяв неладное, накрыл компанию мятежных ангелов, Азирафаэля, который насколько это было возможно, избегал собраний, среди них не было. Расправа же по отношению к изменникам была страшна. Небеса кажутся белыми и непорочными, но они отнюдь не чисты. Небесный меч правосудия опускается намного чаще и разит гораздо больнее. Поняв, что он приговорён и ничего уже не изменить, Офаниэль сосредоточился на спасении души возлюбленного. «Он ни при чём, Азирафаэль даже ничего не знал о моих деяниях, клянусь!», совершал он одно клятвопреступление за другим, но убедить Гавриила, который знал об их связи, было сложно. Но Офаниэль Пал, а демоны на редкость искусны в убеждениях, особенно если им это нужно. А для него защитить Азирафаэля было дороже жизни. Под конец Гавриил внемлил его увещеваниям. «Хорошо, я проверю, так ли это». Азирафаэль со слезами на глазах подтвердил то, о чём умолял его Офаниэль на их последнем кратком свидании. Архангел, либо не поверив словам обоих, либо в попытке предотвратить всякое дальнейшее общение Павшего ангела с ангелом ещё действительным, применил свою, крайне превентивную меру. «Ты яблоко, прогнившее до сердцевины, в то время как на Азирафаэле всего лишь тень твоего богохульного влияния», вынес Гавриил свой вердикт, перед тем, как стереть все воспоминания Офаниэля о Райских днях и навеки захлопнуть перед ним Небесные врата. Та пресловутая встреча в Эдемском саду не была случайностью. Это был тщательно контролируемый обеими сторонами эксперимент. Проверка на прочность новоиспечённой системы промывки мозгов. И, чёрт возьми, он удался! Они стояли рядом, как чужие. Не узнав друг друга ни на йоту. О, коварные Небеса, о, подлый Ад… Всё встало на свои места. Впервые за столько долгих сотен лет. Кроули понял, отчего их так непреодолимо тянуло друг к другу, словно два магнита. Отчего он иногда, глядя на Азирафаэля ощущал необъяснимую томящую тоску, которая охватывала всё его естество. Отчего он не мог отвести порой взгляда от этих ясных глаз, один взгляд которых делал его помыслы чище и светлей. Все эти века он приходил на карнавал жизни с разрывающимся от необъяснимых тоски и одиночества сердцем, и раз за разом не находил любимого, поскольку они не знали, как должны были выглядеть их маски. Осознав себя за долгое время, Кроули понял, что он, ничего не видя перед собой, шагает по улицам Лондона, в исступлении сжав побелевшие костяшки пальцев. «Идиот!» Он просто должен пойти к Азирафаэлю, прямо сейчас, и поговорить с ним! Вот и всё, проще некуда. Оглядевшись по сторонам, Антоний соориентировался, где он находится, и пошагал упругим шагом в направлении Сохо. Но постепенно шаг его становился всё более неуверенным, сомнения, отступившие было на второй план, продолжали одолевать его. А что, если воспоминания вернулись только к нему одному? Чёрт его знает, как там сработала капризная магия Антихриста, ведь может быть и такое! И что он тогда, придёт и скажет ему? «Эй, ангел, я вспомнил, как мы занимались любовью в Райском саду, может повторим?» Кроули и сам не заметил, как его стопы сами собой поменяли направление и отправились к Сент-Джеймс парку. Стоило всё хорошенько обдумать, прежде чем кидаться вперёд. Кормление уток отлично помогало успокоиться и настроиться на дзен. Вот к этой-то старой привычке демон и решил обратиться. Шагая по уже слишком людному в такое время парку, Кроули, подходя к своему излюбленному мостику, с которого открывался самый лучший вид на реку и на уток, заметил, что его место уже занято. Долговязый худой джентельмен, сутуло склонив плечи, кормил уток свежим багетом. Вся его поза дышала беспокойством, а опущенная голова прямо-таки кричала о разбитом сердце. Кроули замедлил шаг. Обычно Азирафаэль отщипывал небольшие, под размер утиного клюва, кусочки и старался заботливо попасть ими в самое скопление птиц, чтобы каждой из них, особенно будь она обделённая или больная, досталось по порции угощения. В этот же раз он бесцельно крошил хлеб себе под ноги, уставившись в пустоту невидящими глазами. Кроули хотел окликнуть его, но внезапно почувствовал, что не может выдавить ни слова. Он прочистил забитое спазмом горло, и ангел обернулся на звук. Антоний увидел на собственном худощавом лице ещё не высохшие дорожки слёз, идущие из-под очков, бесспорно удобных для сокрытия подобных проявлений чувств. – Азирафаэль… – начал Кроули, облизнув внезапно пересохшие губы. – Офаниэль? – робко позвал ангел. Губы, мучительно распахнувшись едва заросшей ножевой раной, выдавили почти забытое, погребённое под прахом веков имя. В ту же секунду они ринулись в обьятья друг друга, в первый раз за минувшие тысячи лет. Позади их спин к одинокому чёрному лебедю, печально склонившему голову, подплыла ослепительно белая дива и коснулась клювом его оперения, чтобы в следующий миг переплести его шею со своей.