Lolly Bomb

***

— Под такую музыку ни петь, ни танцевать невозможно. Разве что умирать. Минхо умирать не собирается, но вломить в челюсть может вполне. Он зыркает из-под длинной спутанной челки, и Чанбин притихает. Музыка из чужого телефона раздражает, потому что «кто это старье слушает, где джей зи и девочки?», но за челюсть переживания больше. Он шустро отсаживается подальше, забираясь на свою половину спальника, раскиданного по периметру палатки. В ответ доносится что-то вроде одобряющего хмыкания, и копошение на фоне не вызывает опасений. Все это довольно дерьмово. Минхо всего пятнадцать, но против дохлого Чанбина он выглядит крепким и хорошо сформированным. Пиздец, вымахал, гаденыш, думает Чанбин. Думает, что думает. Еще и музыка заканчивается не вовремя. — А? Голос у Минхо слабый и тихий. Из всех знакомых Чанбина он самый молчаливый. Не сравнить с Джисоном. — Ничего, — Чанбин отнекивается на ходу. — Говорю, что зря Чан не поехал. Было бы с кем ночевать тебе. Их туристической группе, да и друзьям в целом, в среднем какие-то шестнадцать. Вожатому немногим больше, но Брайан уже очень взрослый, и этот небольшой участок озера, куда они выбрались в поход на выходные, знает, как свои пять пальцев. За день он успел привести группу к поляне, научить ставить палатки, выбирать подходящие для костра ветки и ловить рыбу. И Чан должен был помогать Брайану. Вопрос, что там пошло не так, остается без четких ответов. «Ну, не могу я», написал Чан в смс. И после: «Будешь с Минхо в моей палатке, у тебя своей все равно нет». Вроде как сам не смог, но обо всех позаботился: Минхо не один, а Чанбин не ночует на голой земле. Но какого черта? Чан, конечно, знал, никто другой не захочет ночевать в одной палатке со странным мальчишкой. Минхо приехал издалека несколько лет назад. Прибился к их компании случайно: Чан привел. Возражать никто не стал, но и подружиться не выходило. Минхо был из тех, кто никого не ждал во время обеда, не давал списать домашку и не звал играть домой в видеоигры. Он боялся высоты, нехотя знакомился с новенькими в их компании и вообще выглядел хмурой тенью. Только за год общения с Джисоном научился немного улыбаться. И даже стал приводить его домой. Чанбина так осчастливить никто не собирался. Они ругались по поводу места, где потусить вечером, или того, кто первый выиграл в дружеской эстафете, кого бы спасали Чан и Джисон в случае апокалипсиса. — Ну и не надо меня спасать, — ляпнул тогда Минхо. После этого его две недели никто не видел, а Чан выругал Чанбина так, что до сих пор стыдно. — Мы же его друзья! И ты тоже! Нельзя что ли пошутить и забыть? У Минхо, кроме нас, никого нет, мы единственные, на кого он может положиться! Слова Чана звучат жутко по-взрослому. Весь мир против, а ты — герой, способный защищать вопреки собственной ненависти. Чанбин чувствует себя крутым и непревзойденным каждый раз, когда преодолевает собственное раздражение в сторону своего странного приятеля. Для Минхо это все как будто ничего не значит. Он игнорирует Чанбина, улыбается только Джисону и доверяет Чану. Заранее было ясно, что совместная ночевка в походе станет еще одним испытанием и проявлением героизма, но, когда жуткий крик разрезает тишину озера, Чанбин сначала думает, что на них напали монстры из фильма ужасов. Потом — что это чья-то тупая шутка. И только в последнюю очередь догадывается, что у Минхо кошмар. Чанбин кряхтит, перекатываясь в своем спальнике. На его месте должен спать Чан. У того и выдержка, и знание, а, главное, осознанное желание успокаивать этого недоумка. Но всхлип со стороны убеждает в том, что делать что-то надо, и срочно. — Ты что там, ревешь? Мать вашу, думает Чанбин, ему пятнадцать. И Минхо даже на год больше, что за сопли?! — Отвали. Минхо всхлипывает зло. Чанбин даже собирается сказать, что если он и дальше решил реветь, то лучше это делать без посторонних. Можно выйти и покричать. Туда, в бесшумное пространство леса и озера. Поймать в отражении озера остроконечные звёзды и выплеснуть все, во влажное и мрачное пространство ночи. Но вовремя спохватывается и прикусывает язык. Как-то неловко быть здесь, в тесной палатке. Особенно когда кошмары и слезы приходится видеть тому, кто раздражает самим фактом своего существования Чанбин, правда, иногда старается вспомнить откуда у них эта неприязнь, но ничего не приходит в голову. Просто Минхо ему не понравился сразу и взаимно. Чанбин ворочается еще с минуту, в надежде, что вмешиваться и успокаивать не придется. Но кажется даже спустя две минуты продолжаются посипывания со стороны. Злые и обиженные, как будто уже не на сон, а на всю ситуацию целиком. А ведь и правда, не будь Чанбин героем, он бы уже всем разболтал, что Минхо не только странный, но и плакса. — Я никому не скажу, — принимает он гордое решение. Минхо все ещё сердито хлюпает носом и дай бог не врежет, разозлившись еще больше. Чанбин ползет к нему, как червяк со своим спальником, приняв еще одно гордое решение — отвлечь и скорее лечь провалиться в сон. — Расскажи уже, что тебе снилось, и успокойся. Звучит в приказном тоне, но откуда бы взяться внезапной любви? Минхо таки пинает. Выходит не так больно, все-таки через спальник. Да и лёжа неудобно отбиваться. — Чего приполз? Вот и правда не надо было с тобой оставаться в одной палатке. Читается между строк: я знал, что так будет, что в эту ночь кошмар случится, застанет в любом месте. — Как ты… ну как собираешься заснуть обратно? — Никак, свали подальше и спи, тупица. Господи, почему все попытки дружеского проявления заканчиваются так? Чанбин собирается нажаловаться Чану, а Минхо он заявляет в уже привычной манере: — Я вообще-то помогаю, мог бы и рассказать. Легче стало бы. — Себе помоги, а меня не трогай! Чанбин злится на Минхо ещё месяц, даже в одну раздевалку с ним не ходит на тренировках по футболу. Чану он и правда жалуется, на что получает лекцию о настоящей дружбе и узнает секрет: кошмары преследуют Минхо с самого детства. Ему снятся выстрелы, грохот и разрушения. Ему снятся раненные люди и много-много крови. А его — ребенка, — ведут мимо этих людей. — Мне кажется, он видел это все на самом деле. Вроде как семейная трагедия, но Минхо… ты же знаешь, он не любит говорить о личном. Когда они собираются у Джисона на выходные и всю ночь ржут над идиотским боевиком, Минхо буквально бледнеет от вида крови. Его шутки самые злые, а наутро щеки впалые и синяки под глазами. — Почему ты не можешь просто, ну… знаешь, спокойно спать? Пальцы давят чашку едва ли не до треска. Они вдвоем посреди прозрачной тишины утра. И между ними большой-большой секрет, который даже Чану не доверили. Минхо выталкивает из себя: — Кошмары обычно приходят сразу. Едва-едва начинаешь засыпать. И тогда резко опрокидывается темнота, переворачивается горизонт. Все эти звуки… один раз услышав, это не забывается никогда. Это остается с тобой на всю жизнь, — Минхо делает паузу и, взяв себя в руки, усмехается. — Мне все равно, можешь всем говорить, какой я. Мне плевать, что ты там расскажешь. Все равно каждый знает, что мы не ладим, тебе и не поверит-то никто. Но Чанбин не рассказывает. Он же герой, а значит, должен защищать вопреки всему. Но в редкие моменты, когда он думает о Минхо, то понимает другое: его тоже ранило чем-то. Сожалением? Или наставления Чана так сильно впитались в голову, что больше не удается забыть страшные болючие слёзы Минхо.

***

Они взрослеют постепенно и одновременно стремительно. Чанбин приходит на выпускной Чана, потом ругается с родителями из-за дополнительных уроков по математике, а после выигрывает олимпиаду по ней же. Целуется на заднем дворе с девчонкой и плюется весь день. Пытается уговорить Чана поцеловаться с ним, за что получает толстой тетрадью по башке и первый поход в гей-клуб с Брайаном и его друзьями. Чан тоже тащится под предлогом, что не бросает друга в беде, а через два месяца заявляет, что познакомился с каким-то Чонином из музыкальной школы, и теперь они встречаются. С Минхо ничего не меняется, как будто в дурацкой временной петле застряли они вдвоем. Вертятся день и ночь, учеба, тусовки, растет список просмотренных фильмов и прочитанных книг. В их дружеском чате все по очереди жалуются на экзамены, на то, что мама застала с девчонкой (Чан не жалуется, он уже живет сам, и им с Чонином все можно). Джисон просит Чана пустить его в квартиру на пару часов, потому что у него гормоны и хочется чаще, чем есть, и больше, чем спать. Чонин издевается над Джисоном и говорит, что они оставят ему квартиру, только камеры уже стоят по всем углам, наслаждайся, друг. Минхо ни о чем не просит, только важно сообщает, что они все дебилы, а сам занимается черчением и готовится поступить в архитектурный. А потом Брайан вспоминает, что он музыкант, собирает собственную группу, зовет Чана выступать, дает Чанбину три строчки в песне, а Джисона уговаривает быть гитаристом, хотя их и так трое. Но главное, что он арендует автобус и приглашает с собой: — Погнали на всю неделю! Вечером выступаем, ночуем в хостеле, утром едем дальше! С Брайаном родители отпускают даже в такую авантюру, а отец Чанбина говорит, что и сам когда-то был молодым. Дает ему денег с лихвой на все гулянки, хотя и раньше финансово не обделял. В чем уж, а в деньгах Чанбин никогда не нуждался. Мать просит не напиваться, хотя не видела сына пьяным (Чанбин и сам себя не видел, зато Чан ему припоминает и ржет, сообщая, что в том состоянии набуханности вряд ли что-то можно было разглядеть). В хостеле Чанбина ждет самая большая подстава и снова от лучшего друга: Чан берет себе номер с Чонином (как будто в своей квартире им времени мало), а его селят к Минхо. Чанбин ходит из одной комнаты в другую, пока его силком не выгоняют отовсюду. Потому что время позднее, и только ему не хочется оставаться наедине со своим странным ночным соседом. Брайан щелкает замком, и остается только лениво ползти по коридору. Он сразу слышит обрывки разговора. Девчонка, чья-то подружка, трещит звонким голосом, выпрашивает то, от чего у Чанбина перекашивает лицо: — Может ты поцелуешь меня, перед тем, как я уйду? Очевидно, что ей приходится добиваться этого, и вряд ли она уже надеется на согласие. Но стоит Чанбину показаться в зоне видимости, пересечься с Минхо злобными взглядами, как она получает желаемое. Чанбина мутит от чавкающих звуков. Он пихает Минхо в плечо, проходя в их комнату. Они переругиваются ещё полчаса, пока умываются и устраиваются спать. А ночью Чанбин просыпается от невнятного скулежа на соседней кровати. Очередной кошмар становится жуткой пыткой и для него. Время вспомнить о том, что он тут герой, а странное стечение обстоятельств может быть намеком свыше. Разбудить Минхо страшно, кто его знает, вдруг спросонья ему станет хуже? Чанбин мнется пару секунд в кромешной темноте. До него долетает шипящая просьба, зацикленная в ловушке сна: — Не трогай, не трогай… Не трогай, не подходи! Бросает в дрожь. Чанбин вроде как ничего и не боится по-настоящему, или прежде не доводилось смотреть страху в лицо. А тут разом все кровавые сцены из боевиков встают перед глазами. Ловушка сна надежно захлопнута, кто знает, видится ли там кровь, убийства или всего лишь поезд, который нужно нагнать? Чанбин касается горячей влажной кожи и прочистив горло, нашёптывает: — Все хорошо, Минхо. Все нормально. Ты спишь. Он несколько раз гладит по плечу, представляя, что это чанова собака. Все же с Минхо они не обнимались и, несмотря на жалость, сложно перебороть неприязнь, которая копилась так долго. Но когда кошмар отступает, а причины для гордости появляются. Чанбин зевает, и уложив голову на подушку, продолжает повторять: — Это просто сон, все хорошо. Доктором Чанбин не нанимался, но льстит, что ему удается не только бесить Минхо, но и успокаивать его. Засыпая, в голову приходит мысль: а ведь к себе этот странный парень не подпускает почти никого. Есть только Чан, мелкий Чонин и Джисон. И если не один из этих трёх, остаётся только Чанбин — объект ненависти и постоянных насмешек. Чанбин, которому оказывается можно доверить свои ночные ужасы.

***

С Минхо им никогда не суждено было стать друзьями. И даже неожиданно пришедшее желание «никогда не хочу видеть чьих-то слез» не зарождает эту самую дружбу. Им двадцать. У Чанбина появляется желание ходить на свидания и поиски того, с кем бы, а у Минхо, кроме мыслей об архитектуре и постоянно черных пальцев от рисования, еще танцы, коты и, кажется, больше комплексов. Минхо по пьяни целуется с Джисоном, и, когда их застают за этим занятием, снова долго не появляется в компании. Джисон говорит, что ничего между ними нет, просто было грустно, они перебрали, вот он поддержал друга, как мог. Из всего этого следует только два вывода: Джисон долбоеб и не умеет пить, хотя новостью это не становится, а вторая — Минхо не против отношений с парнями, хотя его в принципе в долгих отношениях не заставали, только какие-то интрижки на три дня. Чанбин мучается сначала тем, отчего грустил Минхо. Потом тем, почему у него нет отношений. Он скрывает их, как и все личные факты о себе, или принципиально обходится непродолжительными свиданиями? Поразмыслив несколько дней, прибавляется еще и тупое ощущение пустоты. Чанбин впервые за свою юность начинает скучать по ком-то. — А я работу ищу, теперь всегда буду реже с вами гулять, — через месяц заявляет Минхо, заглянув наконец в гости к Чану. — Мне за танцы платить надо, бросать не собираюсь. Он становится вторым из их компании, после Чана, кто вливается во взрослую жизнь. Поначалу Чанбин собирается сильно и демонстративно скучать и может даже подарить денег, чтобы оплатить пару занятий танцами, лишь бы чаще видеть некогда раздражающего Минхо. Пока он витает в этих мыслях, сидя с родителями в ресторане — у отца день рождение, и отмечают они с размахом, — к нему подсаживается настоящее чудо с веснушками. Улыбается и через час после знакомства предлагает на выходных пойти в «по-настоящему веселое место». И приводит в тот самый гей-клуб, где Чанбин бывал с Брайаном. Так у них появляется Феликс. С ним Чанбин проводит все свое свободное время, так что даже скучать по своему плану некогда. С ним весело говорить о любой ерунде, он классно танцует и таскается с Чанбином к Чану и Джисону, внезапно возомнившими себя продюсерами и каждый вторник, четверг и субботу наигрывающими современный панк в гараже Чана. С ним целоваться не противно, как это было с девчонками. С солнечным Феликсом очень даже приятно. Особенно Чанбину доставляет удовольствие наблюдать, как меняется лицо Минхо каждый раз, когда он на виду у всех зажимает свою первую и главную юношескую любовь. Удивительно, что Минхо из их компании не сваливает после такого. С завидным постоянством он возвращается туда, где можно найти объект своей ненависти и постоянных издевок. А во время летних каникул, когда они все вместе отправляются на море, комнату Чанбин делит с Феликсом. Наутро он первым выбирается к завтраку и застает Минхо с блокнотом в руках. Бледность и отсутствующий взгляд мгновенно делают все понятным. Набравшись смелости, Чанбин опускает ладонь на костлявое плечо. — Тебе нужно больше спать. — Как будто я не знаю, — огрызается в ответ. У Минхо взгляд побитой кошки, и спасти его хочется еще сильнее, чем прежде. — Тебе всегда снится один и тот же сон? Чанбин садится рядом, чувствуя, что его не прогонят. Когда грустно, нужны не поцелуи, нужны слова и уши. Минхо так редко говорит, но сейчас самое время, и для этого нужен кто-то, готовый выслушать. — Нет. То есть, иногда что-то повторяется. Особенно звуки выстрелов. Хотя с чего бы им быть другими, правда? Знаешь, заряженное ружье всегда стреляет одинаково — стреляет насмерть. Чанбин качает головой. Солнце забирается на нос Минхо, и он смешно морщится. Растрепанные волосы скрывают лоб. Тонкая футболка приоткрывает изящные плечи. Непреодолимое желание защищать, обнимать, захватывает, разрывая жуткий круг их дня сурка. Колесо времени рвется, высвобождая из плена. Чанбин понимает, что уже с минуту висит любопытствующее молчание, а его собеседник с опаской смотрит на него, залюбовавшегося утренней красотой и нежностью. Чанбин прокашливается, стараясь скрыть смущение. — Ты знаешь, ну, терапевты говорят, если боишься высоты, то надо преодолеть этот страх. Взглянуть ему в лицо и все такое. — Ага, — быстро соглашается Минхо, и прям видно, что выдаст какую-то гадость. Чанбин почти не ошибается, в следующих словах чересчур много иронии. — То есть, если я боюсь запустить в воздух ракету и все разрушить, именно это я и должен сделать? Трудно угадать, что кроется в голове Минхо в этот момент. Вряд ли он действительно говорит о военных ракетах и смерти всего человечества. Хотя кто знает, может быть, люди и правда никак не радуют своим существованием. — Что бы ты там ни ответил, Чанбин, — Минхо поднимается, замечая сонного Феликса в нескольких шагах, — я не хочу ничего разрушать. Я хочу создавать. Следующей новостью в их быстротечной юности становится новость о поступлении Минхо на архитектурный. Именно тогда, когда в их чат приходит сообщение «Я поступил!», вся сущность Минхо открывается перед Чанбином заново. В нем столько цельности, никаких случайных жестов и брошенных на ветер слов. А еще никто как Минхо не смотрит на него все эти годы. Смотрит и молчит, не желая разрушать. С Феликсом они расстаются в тот же день. Расходятся друзьями, виновато обнимаясь в конце диалога. И Феликс только хмыкает, понимая причину даже лучше самого Чанбина. * Через три месяца появляется Хенджин. — Мы вместе учились, — заявляет Чонин, притаскивая несуразное высокое нечто. Хенджин красивый, крепкий и дурной, как пятилетка. Он ходит с Минхо на танцы, но дружить начинает с Чанбином. Тусуется у него дома, ест еду из холодильника, показывает видео со своей собакой. И говорит: — Минхо такой красивый. Он же ни с кем не встречается? С Хенджином выходит по-тупому. Злость берет в первую очередь на себя, а потом уже на якобы друга, который вовсю вылизывает чужие гланды. Минхо позволяет Хенджину быть ведущим и только поддается на его поцелуи. Жертва. Чанбин с полчаса наблюдает за их бурным сближением. Минхо по сторонам не смотрит, только в блядскую ухмылку чужих губ. Неужели верит, что это может закончиться чем-то хорошим? Чан садится рядом, пихая в бок локтем. Чанбин тупо ойкает, но как шпион из сотни пересмотренных фильмов даже не оборачивается, продолжая пристально пялиться на целующуюся парочку. — Я не против Хенджина, — откровенно заявляет Чан, почесывая чанбиново колено. — Он клёвый. Но что-то мне подсказывает, что Минхо не испытывает и грамма удовольствия, которое пытается показать. — А я тут при чем? Чан ему душу изливает? Хотел бы — уже пошел и наорал бы на вообще-то своего друга детства, юности и сегодняшнего дня в том числе. — А я его друг, и мне нельзя. Тем более, эти кошмары. — А что с ними? Беспокойство за Минхо и воспитанное в себе чувство персонального героя берет верх мгновенно. Почему Чан занимается музыкой, а не психологией, ведь он так успешно использует знания о своих друзьях, так хорошо их знает, что в какой-то фантастической вселенной без труда завладел бы целым миром. Или спас его, как пытается сделать сейчас. — Когда кошмары надоедают, и ты так или иначе не можешь спать, организм превращается в заряженную ракету. Нажми на нужную кнопку, подожги, и мир взорвется. Распадется на части. У Минхо есть дурацкая привычка, вроде этого общения между вами… довести до крайности, чтобы в итоге на него самого накинулись. Я не знаю, нарочно ли он выбирает способы похуже. И накануне заявил, что хочет просто отрубиться. Так что, он своего добьется только если напьется или если этот, — Чан указывает в сторону Хенджина, — затрахает его до смерти. Хенджин легко уводит Минхо в комнату, игнорируя знаки Чанбина прекратить. — Черти что! Если б я знал, чем это закончится, не стал бы их знакомить. Чан хитро ведет бровями: — Похоже, тебе это не нравится. — Разве не ты мне втолковывал полчаса назад о том, что Минхо намеренно вытворяет это все? — Я предполагаю, да. Как ты думаешь, есть ли кто-то, кто сможет постоянно терпеть то, что терпит Минхо? Он устал и ищет любую возможность спасти себя. Глупо, но это такой инстинкт. — В мире животных какое-то. Инстинкты? Ты серьезно, Чан? — Вполне. Кстати, звучит, ужасно, но в этом самом мире животных в борьбе за партнёра побеждает более сильный соперник. Если не будешь ждать, пока Хенджин стащит с него штаны, у тебя ещё есть шанс. Последние слова как-то отрезвляют. Хенджин не станет намерено причинять боль, он добрый и заботливый по своей натуре, но Минхо может соврать, может спровоцировать. Чанбин влетает в комнату без предупреждения, хотя это совсем уже за рамки приличного поведения. И оказывается как раз как говорил Чан — ещё немного и он бы опоздал. Осталось только снять белье, а так комната напоминает дешевые магазины в дни завоза. Минхо среди этого мусора разнеженный, с ярким алеющим следом на плече. Он неловко сползает с колен Хенджина, но тот приобнимает, не отпуская далеко. — Ты охренел? А чего ещё было ждать, Хенджину абсолютно нечему радоваться. Но Минхо. Вряд ли за время их общения была такая ситуация, когда Минхо искренне радовался появлению Чанбина. И все же он молчит, не выгоняет. — Это моя комната, — рычит Чанбин, чтобы спугнуть обнаглевшего друга. — Я остаюсь здесь. С ним. Минхо неловко кутается в покрывало, сползшее с кровати, словно только теперь понимая, что практически раздет перед человеком, с которым не прошло и дня без ссоры. Хенджин поднимается: — Ну, ясно. А ты не мог мне сразу сказать о том, что он тебе нравится? Или мне стоит посоперничать с тобой, Чанбин-и? Всего грамм терпения отделяет Хенджина от вероятности быть избитым. Оглушающее молчание Минхо искренней любой наготы. И его обнаженные чувства больно ранят, словно ракета, уже выпущенная в воздух. — Поднял свою задницу и выметайся отсюда! Я тебе устрою соперничество! В войнушки еще с тобой не игрался! Едва они остаются вдвоем, Чанбин первым делом кидается к сгорбившейся фигуре на кровати, словно монстр обжигая горячим дыханием. Длинные ресницы щекочут щеки, а в мрачном мраморе зрачков читается страх и еще не схлынувшее желание. Никакого сопротивления рукам, поглаживающим тонкую шею и грудь, Минхо не оказывает. Неужели думает, Чанбин остался здесь, чтобы закончить начатое своим другом-недоумком? Эта мысль кружит голову и кажется безумной. Сладкой. Минхо выглядит таким желанным, что отказать себе хотя бы в слабых прикосновениях не получается. Кое-как взяв под контроль эмоции, Чанбин натягивает на них двоих одеяло и ложится рядом, берет за руку. Долго пялится в потолок, но картинка совсем другая. И чтобы хоть что-то сказать, спрашивает: — Он тебе правда понравился? Минхо сжимает ладонь крепче. Мягкий, красивый. — А есть кто-то, кому он не понравился? Чанбина бесит ответ. Не из-за Хенджина, а из-за отношения Минхо к самому себе. — Я серьезно, Господи, Минхо. Ты злобный, упрямый и бесишь меня тем, что я хочу тебя защищать. Чтобы ты, черт подери, не подорвался, как идиотская ракета. Скажи, почему тебе должно быть больно?! — Сейчас мне не больно. И снова: его тонкие пальцы с силой давят в чанбиновы. Он врёт, но в чем — не догадаться. Может быть, не готов раскрыть все свои мысли. Боится? Где тогда тот Минхо, готовый ударить и оттолкнуть от себя. Наоборот, нежные поглаживания как будто говорят об обратном. Чанбин так долго всматривается в лицо, в густые ресницы и изящные брови, в алые от чужих поцелуев губы. Так близко наклоняется, что, когда Минхо шепчет ему, то дыхание щекочет: — Ты можешь меня поцеловать, я не против.

***

Улица пахнет дождем и Чанбин понимает как удачно родители подарили ему машину. Легко быть сыном обеспеченной семьи, замечает Чан. Он не завидует, цель совсем другая — помни, что тебе легче, чем другим, купить то, что покупается. Когда на горизонте сгущаются тучи, а ливень полностью скрывает видимость через стекло, Чанбин доказывает свое согласие с Чаном на деле, окликая знакомую фигуру: — Эй! Привет! Садись скорее, подвезу! Минхо пялится круглыми глазами, и моргает много, едва с челки стекает дождевая вода. Чанбин приоткрывает двери, и Минхо прыгает в салон с грациозностью мокрой кошки. — Без тебя я бы не знаю, как был, — Чанбин оборачивается на секунду отвлекаясь от дороги. Минхо болтает сам, значит, правда рад. — У меня проект почти закончен, последние правки вношу. Если бы его сейчас размыло, я бы завтра получил незачет. И пересдачу. Моя первая пересдача, — Минхо хихикает. А Чанбин понимает, что почти ничего не знает об учебе своего вроде бы давнего приятеля. Минхо болтает и за разговором открывает так много нового: его тубус утащил какой-то младшекурсник, а ещё у Минхо загруженные будни, потому что учеба, танцы, где он все ещё видится с Хенджином, и Чанбин на это презрительно фыркает. Минхо подрабатывает по четвергам и пятницам, а иногда и делает что-то дома. Все это дождевым потоком льется и вызывает ответную реакцию. — Так ты на архитектурном учишься или на инженерном? Молчание на сидении рядом такое возмущенное, что по-настоящему стыдно. — Ты совсем обо мне ничего не знаешь. Минхо звучит с нотками той самой боли, которую Чанбин не выдерживает. Ее не должно быть ни в ком, но в Минхо особенно. Машина останавливается мягко. И слова тонут под толщей дождя: — Дай мне шанс узнать тебя лучше? Например, в эту субботу?

***

— Он подходит и такой: «Жизнь прекрасна». Чуть ли под нос мне лицо свое не подсовывает. А я такой задумчивый был, что сразу и не понял, что происходит. Чувак на меня смотрит и вроде как не ждет ничего, чисто подошел и сказал. Вроде как настроение поднять. Решил, наверно, что я чего-то пригрузился. Я поржал, и вроде как полегчало. А сейчас вспоминаю его и думаю, это ж каким надо быть сумасшедшим, чтобы подойти к незнакомому челу и сказать, что жизнь прекрасна просто с нифига. — Это точно надо быть сумасшедшим, чтобы сказать, что жизнь прекрасна, — поддакивает Хенджин на фоне. — Сто процентов, — влезает Чонин, хватая Чана за скользкие от купания плечи. — Так что я думаю, Чан и был этим чуваком, а нам рассказывает, как будто все с ним было. Чонин моментально оказывается сброшен в воду под общий смех. Чанбина щедро окатывает брызгами и, пока он жмурится и пытается смахнуть их с лица, падают новые. Чанбин собирается рыкнуть, что нечего «чанчонам устраивать брачные игры в бассейне», как слышит мурлыкание над своим ухом, а после издевательский, но приятный смех. Минхо щекочет мокрой челкой плечо и, лениво потянувшись, сползает медузой. — Ты не хочешь искупаться? Чанбин трогает губами горячее плечо. За те полдня, что они торчат у бассейна, Минхо только постоял в воде и немного посидел у края, опустив ноги. — Он не умеет плавать, — заявляет выныривающий Чан. И почему-то неожиданно громко смеется, тыкая пальцем в Чанбина и устроившегося на нем Минхо. Кое-как отсмеявшись и успокоившись буквально с пинка Чонина, он объясняет, — если бы мне в пятнадцать сказали, что вы будете такой сладкой парочкой, я бы подумал, что это шизофрения. Эй, Чанбин, тихо-тихо! Я ж не против! Просто у Минхо так серьезно с парнями не было, да и ваши отношения в прошлом… вы грызлись по каждому поводу. — Хани с Хенджином тоже грызлись, — спокойно возражает Минхо. — И дрались. Обычные тупые подростки. Очевидно, разговор расстраивает и задевает, Чанбин ощущает это по напрягшимся плечам Минхо, видит по тщательно контролируемому тону. Они отмечают до полуночи. Танцуют, брызгаются, играют в мяч в бассейне. Считают звезды и дарят имениннику подарки: микрофон, брендовую футболку, абонемент в кинотеатр, и почему-то огромного покемона. — Похож потому что, — заявляет Чонин и с писком бежит прятаться за Чана. А тот разгоняет всех спать, тыкая в нос ребячливыми двумя часами ночи. Что вообще значит время в летнюю ночь? В душ ходят по очереди, и Чанбин выбирается последним. Он представляет, что Минхо уже спит и правда застает его, свернувшегося в клубок в обнимку с покемоном. Только он собирается поцеловать и выключить свет, как мутные глаза раскрываются, а руки тянут на себя. — Я хочу подарить тебе подарок. — Но ты подарил уже один, — удивляется Чанбин. И, правда, сережки в ушах блестят ярко. Именно такие, как давно хотелось. Сколько времени уже Минхо наблюдает и знает все предпочтения своего, уже некоторое время как, парня? — Я хочу подарить другой. Минхо смущен, и Чанбин почему-то тоже. Из-за слов о подарке, ведь каждый понимает, насколько он особенный. — Иди ко мне, милый. Губы сталкиваются в жадном и сочном сражении. Тела сплетаются, как нитки, беспорядочно и густо. Раздеваться хочется медленно, но не получается. Желание ощущать друг друга кожей сильнее, потому одежда падает на пол, смешиваясь в единую кучу. Плевать, утром разберутся. — Чан был прав, — шепчет Минхо. — С тобой… таким способом… впервые. Чанбин принимает от Минхо раздражение, постоянные шутки, терпит раздражающие претензии и глупые просьбы. Приходит осознание, что он и сам такой же. А взамен Минхо отдает ему самое главное — доверие. Позволяет видеть раздетую изнанку своих чувств. — Так вот какой подарок, милый. Ты так много отдаешь мне. Чанбин прижимается к разгоряченной коже и шепчет без разбору глупые нежности, запечатывая жаркими ожогами. Прижимает к себе обнаженное тело, сгибает ноги и плавно поглаживает от колен, мнет упругие ягодицы. Минхо подается, несдержанно дышит и кусает ухо, трется своим членом о чанбинов живот и плавно выгибается, подставляясь под ласки. — Какой ты мягкий… как кошечка, — есть надежда, что это не слишком пошло, и ему не врежут. — Я вообще-то танцор, — фыркает все же недовольно. — Нет, нет… просто ты… Договорить не получается. Горячий язык Минхо без стыда переходит от пальца к пальцу, как по нотам, хватая подушечки и облизывая, как конфету на палочке. Слюна ниточкой тянется от рта к коротко остриженным ногтям. Чанбин воет только от одного вида, боясь представить, что будет дальше. — Я хочу, чтобы ты начал… помоги мне подготовиться? Воздух давит в горло и грудь. Донимающий всех демон, отрешенный и саркастичный, открывает свою другую сторону: смущается, просит и разрешает взять свое тело именно Чанбину. — Мой сладкий, мой чудесный. Между парнями первая близость выходит отвратительно долго и больно. Нужно отвлекать, бросаться сладкими обещаниями, выливая нежность вишневым сиропом в губы, каждую секунду. Чанбин долго массирует крепкие мышцы. Если Минхо и пытался как-то готовиться, то это не слишком помогло. Но, скорее, он решил полностью довериться Чанбину. Минхо сползает по подушкам, прикрывая вспотевшее раскрасневшееся лицо. Он грызет ладонь в надежде, что делает это незаметно. — Расслабься, не напрягайся. Тише, тише, мы никуда не спешим, — наверно, он должен был подумать обо всем сам, поговорить с Минхо заранее, а не тупо соглашаться на подарок. Иногда спорить себе дороже, последствия непредсказуемы. Откажись Чанбин от подарка, Минхо мог бы сказать, что, ну раз не оценил, спи сам и я тебе даже руками не помогу. И все же Чанбин целует бедренные косточки и вслушивается в напряженное дыхание. Зря он согласился. Получается туго и некомфортно. — Продолжай, — доносится сквозь пелену слез. — Я потерплю. — Нет! — Чанбин взрывается, едва до него доходит вечная, самая ужасная черта в Минхо. Он принимает на себя всякие страдания, как искупление за неизвестно какие грехи, провоцирует на то, чтобы получить их через обиды, через ссоры, и даже так — через близость с ним. Чанбин хватает за плечи и несколько раз встряхивает потрясенного его криком Минхо. Целует влажные глаза. — Нет, ты не будешь ничего терпеть. Посмотри на меня и запомни, со мной тебе не будет больно. Минхо, все бывает иначе. Бывает хорошо, бывает приятно и счастливо. — Но я же… просто первый раз туда… Чанбин? — Я знаю, и я ценю твое решение. Но сегодня туда не будет, — Чанбин поглаживает бедра, опускает ладонь на член и, устраивая Минхо поудобнее, кладет его руку на свой. — У нас вся ночь впереди, и есть еще сотня способов. — Чанбин! — Помолчи! — припадает губами, и получает довольный стон. — Я покажу тебе, что бывает хорошо. Будет приятно. Веришь мне, котик? Веришь, мой сладкий? Чанбин знает, что не врет, видит, что у него получается. Минхо кончает и просит еще. Он ластится, и эта нежность не позволяет продержаться долго самому. Приятная усталость льется вместе с рассветом. Желтые росчерки крадутся из окна к подушке. Минхо потягивается. Из одежды на нем только солнце. Растрёпанные волосы на подушке. И невыразимый блеск в глазах.  — Я так хочу тебя, — слова срываются сами внезапно взлетевшими птицами. Чанбин касается еще влажных волос на затылке. И Минхо подставляет лицо в ладонь. — Чего тогда ты ждёшь? Мы можем еще… — Я так хочу тебя понять.

***

Не бросать слова на воздух, пробовать снова и снова, выполнять просьбы и отказывать. Чанбин что-то умеет, чему-то учится. Требует того же взамен. Называет Минхо капризным и злобным троллем при Чане, Хенджине и все остальных друзьях, получает заслуженную пощечину и дерзкое: — А ты мудила невоспитанный. Следующий раз, когда захочешь поругаться, выбирай место и время. Получает еще щелбан от Чана и, заперевшись на балконе, выпрашивает прощение всеми доступными способами. Через час к ним вламывается Хенджин с Ханом за шкирку и стервозно заявляет, что, раз уже дальняя комната никому не нужна и у них получилось потрахаться на балконе, то к нему просьба не влезать и не мешать. Минхо сгибается пополам от смеха. И предлагает: — Запираться не пробовали? А если хотели сообщить новость, то, во-первых, это не новость, во-вторых, вы бы уже лучше в общий чат написали, а то вдруг останутся те, кто не в курсе. Чанбин снова говорит, что парень у него дружелюбием не страдает. За что снова становится виноватым во всех несовершенных и совершенных грехах. Приходится вести Минхо в кино. Они договариваются на вечер пятницы. Банально и скучно, но у Минхо работа, танцы, учеба. Чанбин. У Чанбина учеба, попытки записать альбом с Чаном и Брайаном. Отец настаивает на стажировке в престижной компании, и Чанбин нехотя, хоть и успешно выполняет порученную работу. Минхо он встречает около дома. Этот район безумно похож на его, на тот, в котором он рос до того, как семья разбогатела. Повсюду чередование высотных домов. Не таких, как создают последние лет десять, а вот тех самых, что твердым образом забрались в голову ещё детстве да так и остались геометрией серых стен с вкраплениями жёлтого, красного или голубого кирпича на фоне ярко-синего неба. Ровные прямоугольники крыш подпирают безоблачную тишину. Чанбин шагает по просторной улице, в тени дешёвых деревьев. Странно представить, что Минхо ходит по этим безынтересным, глубоко примитивным улочкам, наполненным душным воздухом. Он пытается вдохнуть, но в лёгкие ползет только вязкая пыль, поджаривая изнутри лёгкие. Его модный жилой квартал поливают не меньше пяти раз в день. Вечнозелёная трава никогда не сохнет. Влажной ладонью Чанбин нашаривает телефон и жмёт кнопку быстрого вызова. Хорошая была идея забить туда номер Минхо. Хорошая до одури, ведь мысль о том, что так они ближе, дурманит не хуже адского пекла на улице. — Ну где ты? — начинает Чанбин без приветствия, смахивая с плеч прицепившуюся мошку. Минхо тяжело дышит в трубку и через пару секунд прилипает к чанбиновой спине. Он весь вспотевший и фыркает сам он этого неприятного ощущения. Чанбин оборачивается с улыбкой. Это само безумие: находить Минхо самым красивым, живым и ярким среди безобразной и серой линейности камня и подсыхающей зелени. Чанбин прилипает к солёным губам и целует мягко, ласково и уверено. И Минхо мурчит, целуя в ответ. — Ты как мокрый кот, — забавляется, открывая лоб. — Не тронь, я только недавно причесался, — стервозные нотки еще слышно, но уже ясно — Минхо скучал и прихорашивался специально. В кинотеатре с ними Рюджин и Мина. Рюджин смеётся на весь зал, и они несколько раз получают недовольные комментарии в свою сторону. Мина другая, но оттого Чанбин только больше чувствует исходящую от нее угрозу. Она шепчется с Минхо до начала сеанса, улыбается по-особенному, Чанбин раньше не замечал за ней такого. Зыркать Чанбин начинает, когда она поправляет воротник минховой кофты и невзначай цепляет шею. Минхо смеётся и говорит: — Щекотно. Вспоминается случай в коридоре, когда Минхо назло ему поцеловал девчонку. И что за повод устраивать спектакль еще раз? — Эй, вы кино смотрите? Мина фыркает, презрительно окидывая Чанбина взглядом, а Минхо копирует недовольство. Бесит ещё больше, специально даёт поводы для раздражения. Его повадки, как на ладони — хорошо изучены и по сантиметрам. — Что ты делаешь?! — Чанбин едва контролирует себя, чтобы не орать. Но давит руку и выводит из зала. Чувствует, как съеживается Минхо под его напором. — Зачем выходил с ней? Вас не было пятнадцать минут. — Ты считал. — Минхо. Минхо подается, жмется бедром, наклоняется к шее, прихватывает ухо и становится весь пушистый, послушный: — Почему ты не на машине сегодня? Я подумал, что нам нужно уйти. Ругаться уже и не хочется. Чанбин пытается припомнить, когда отказывал Минхо в подобном, только понимает и другое. Минхо хочется скорее закончить все, что они начали еще на его день рождения. Он упрямо настаивает, что боль не имеет значения. Но Чанбин твердо решает не поддаваться на провокации ревности, на ссоры и на ласковые упрашивания. Он будет делать все постепенно, лучше пять, десять раз потерпит сам, чем доставит хоть каплю страданий. — Тебе же хорошо со мной? — Чанбин вытягивается вдоль кровати, укладывая Минхо на плечо. В этот раз получается лучше, легче. Но стоит Минхо ойкнуть и закусить губу, как он понимает — еще рано, чтобы дойти до конца. — Хорошо, просто я хотел, чтобы… чтобы у нас было все. В этой просьбе столько невысказанных чувств, что чувство вины и тревоги не дает покоя. Приходится даже с Чаном поговорить, но тот полностью понимает и поддерживает. — Ты же его знаешь. Он упрямый, вот и требует. Но безопасность важнее. По вашим лицам не видно, чтобы были какие-то проблемы в сексе. Тут как-то, прости за выражение, через задницу не прокатит. Надо головой работать. — Я и работаю, — смиряется Чанбин. — Головой и всем остальным тоже. Чан неприлично ржет. — Вот и молодец, креативщик ты наш. Кстати, Джисон вчера переехал к Хенджину. Надо им подарок на новоселье придумать. Я тут в интернете видел беруши оптом. Думаю раздать их соседям, как тебе идея? Чанбин фыркает и тоже неприлично ржет. А Чан оправдывается: — Эй, выключи свою фантазию! Я о том, что они два шумных дебила, а не про все вот то. От разговоров с Чаном становится немного легче, и все же чувство тревоги когда-никогда грызет изнутри. Через три дня Минхо неожиданно присылает сообщение и просит забрать его из универа. Чанбин перезванивает, чтобы узнать в чем дело. Пропускать учебу, а тем более просить увезти — такое впервые. Почему-то хочется поднять кипиш, узнать у Чана или Джисона, что могло произойти. Чанбин пытается дозвониться, но в ответ приходит сухое: «Я на заднем дворе. Просто забери меня». Уже подъезжая Чанбин узнает от Джисона, что кто-то в универе пустил слух о том, что Минхо гей, а тот как всегда — спровоцировал обидчика, вот и отгреб по лицу и по ребрам. Обещания надрать зад так и сыплются с языка, а лед в руках крошится в щепки, как и воображаемые уродские морды врагов. — Как мило, что ты готов защищать меня. Когда-то ты хотел сделать именно это сам, — Минхо указывает на синяки и ссадины. Смотреть невыносимо больно, как и понимать причины, из-за которых ему досталось. Чанбин садится на корточки, опуская голову в колени Минхо. На смену злости приходит страх. — Ты что, — Минхо мурлычет в макушку. — Ты чего трясешься? Из-за меня что ли? Чанбин воет. — Ты хоть понимаешь, чем все могло закончиться? Ты и сейчас-то не красавчик, уж извини. Тебя побили, но могли избить и хуже, сломать что-то. Минхо, черт, Господи, а если бы им пришло в голову что похуже? Лед стекает на лицо из-под теплых рук, не выдерживая соприкосновения с кожей. Самые ужасные картины рисует воображение, и стекающие капли хоть немного позволяют отмахнуться от кошмара. — Чанбин, я же тоже не столбом стоял. Нас увидели другие ученики, они не смогли бы сделать мне то, о чем ты говоришь. — А если бы никого не было? Если бы они ударили тебя по голове? Я не собираюсь кому-то позволять вытворять с тобой такое. Минхо, мать твою, я не хочу, чтобы тебя изнасиловали. Не хочу, чтобы тебе было больно…. Ты хоть бы сейчас меня понимаешь? Лица близко-близко. А ладони влажные, полные воды. Пакет уныло превращается в лужу прямо на столе. И тогда случается то, чего Чанбин даже не ждет. Виноватые слова даются с трудом, но все же их получается сказать: — Понимаю. Я больше не буду настаивать. Будем делать все постепенно. Мне и так очень хорошо с тобой. Мне очень хорошо с тобой. Ничего удивительного в том, что кошмары снятся после этого весь месяц. Ночные разговоры становятся частыми и долгими. Иногда Минхо ставит телефон у кровати, а сам ложится, укутываясь в одеяло. И когда он засыпает, Чанбин еще долго не отключает связь, проверяя чужой сон. Находиться порознь невозможно, и именно в этот момент он решает, что пора признаться отцу. Мать вроде как смирилась или списала на юношеские забавы еще давно, во время отношений с Феликсом. Но о теперешнем хочется рассказать и дать понять, что это всерьез. Чанбин ищет удобный момент больше месяца. Пока Минхо однажды не огорошивает новостями: — Я тут к Чану напросился… пожить. — Чего?! Легко почуять неладное, но чтобы так внезапно. Черт знает что, думает Чанбин за короткие секунды, пока Минхо выкладывает ему историю: рассказал матери и деду, что они встречаются. Услышал, конечно, что он больной и неблагодарный. А, так как выслушивать больше не хотелось, собрал вещи и ушел из дома. — Ты долбоеб или мазохист? — искренне удивляется Чанбин, на что получает фырканье и очередную головную боль. С отцом у Чанбина выходит сложно. Его и не выгоняют, и не принимают. Вроде бы заслуга матери и сестры. Отец говорит о работе, в остальном даже не здоровается. Ставит условие только: — Живи, где хочешь и с кем хочешь. Но если такой взрослый и самостоятельный, то и работать будешь как полагается. Дел становится больше. Но и денег вместе с тем тоже. Чанбин не жалуется. Даже перебирается к Минхо, с разрешения Чана, и каждый вечер проводит в попытках уложить его спать. Во время сессии Минхо становится похожим на зомби. Западают глаза и бледнеет лицо. Спать не получается совсем. — Ты ведь отличник, чего так переживаешь? — Чёртовы лекции, — ворчит Минхо. — Я пропустил всего две, и, если не сдам темы, он меня завалит полностью. Минхо заучивает лекции, конспекты и набрасывая в блокноте какие-то схемы чертежей, пока Чанбин подвозит его в универ. Доучивает в промежутках между сменами на работе и танцами. Ругается с начальством, потому что мать приходит на работу в разгар рабочего дня и кто-то из клиентов слышит их. — Возможно, мне придется искать другую работу, — уныло тянет Минхо, орудуя на кухне Чана. — Ну за квартиру тебе платить не надо, а с работой что-то придумаем, — пытается приободрить он. Чанбин тоже меланхолично ковыряет суп, но поймав недовольный взгляд Минхо, закидывает в рот полную ложку. — Только, Минхо, — Чан нервно откашливается, — тебе бы отдохнуть и выспаться, а потом уже о работе думать. Когда твоя сессия закончится? Им всем известно, что бессонница, усталость, редкие часы сна, в которых Минхо кричит и просит прекратить, уйти, делают их жизнь сложнее. Влезает даже Чан, мягко прося пойти к специалисту. Чанбин пытается настоять на том, что нужно просто рассказать все и забить на работу, а с семьей, которая черт знает чего хочет, он сам разберется. Но Минхо не был бы собой, согласись на все. Острый, дьявольский язык, как назло подсказывает самые обидные слова: — Ты псих, Минхо, и у тебя проблемы не первый год. Доводишь всех вокруг своим характером, истериками и еще черт знает чем. Я отвезу тебя к терапевту, бери свои шмотки и поехали! Минхо с минуту ошарашено пялится, а после опасно приближается. Чанбин уже чувствует, что перегнул палку. Не так надо было выражать свою заботу, не этими словами и не в такой момент. Он сделал все хуже и когда Минхо просит его уйти, то поздно что-либо исправлять. — Что же ты с психом встречаешься и трахаешься? Надо было оставить меня Хенджину. Или кому-угодно. — Минхо, я о тебе волнуюсь… — Нет, Чанбин, ты не волнуешься! Ты хочешь, чтобы я тебя слушался и был удобным. А я не удобный и характер у меня то еще дерьмо. Они орут так, что вспоминается вся ненависть, что была когда-то. Чанбин уходит, хлопая дверью. — Ты упрямый осел, — кидает он напоследок. — Психопат! И тебе нужна помощь. — Хочешь помочь? Свали нахрен! Минхо ставит учебу на первое место. И не удивительно, что через два дня Чан звонит с жуткими новостями: — Минхо в больнице. Шлепнулся в обморок. Чанбин, неужели так сложно быть рядом? Ты хоть понимаешь, как ему нужен? Твой уход довел его до полного истощения. Чанбин несется сломя голову. К Минхо его не пускают — спит. Зато тяжелая костлявая рука хватает и тащит по больничному коридору. Просьбы отпустить не помогают, остается лишь удивляться, откуда в старике столько сил. И тут все становится ясно: — Вы дед Минхо? Давайте поговорим спокойно! Я очень-очень дорожу вашим внуком, ай-ай-ай, — Чанбин верещит, получая с десяток подзатыльников. — Что ж ты так дорожишь, что он теперь здесь лежит? — А что ж вы его выгнали и только теперь прибежали? — не остается в долгу, смелеет. Дед бьет по лбу еще раз двадцать. И орет, с обидой и затаенной болью, что молодые с чужими чувствами и принципами совсем не считаются. Орет на Чанбина, на глупого внука. А под конец устало садится на больничную скамью. — Мы его давно дома ждем, пусть возвращается. А ты! Еще раз узнаю, что не смог позаботиться, я тебя самого, — дед замахивается кулаком, и на всякий случай Чанбин даже прикрывает голову. Так их и застает Чан и семенящие следом Хан, Хенджин, Чонин, Мина и Рюджин. Новость о том, что Минхо ждут дома и готовы принять, радует каждого. Только Чанбин не может успокоиться, ходит кругами около палаты, дожидаясь случая, чтобы зайти. Он переглядывается с друзьями, которые и сами уже наверняка считают его психом. — Как он дома будет, если ему продолжают сниться кошмары. Он кого-то зовёт, потом просит уйти. Говорит о крови, выстрелах. Он же на ужастиках сидит и ржет над ними. Кого во сне тогда зовет? — Отца. Встревает Джисон. Кажется, он единственный знает секрет. — Минхо было всего семь. Знаешь, у него жизнь как заряженная ракета. Ещё хотелось играть с ней, но было слишком опасно. Его отец вляпался во что-то серьезное, в какой-то криминал. И не то его убили, не то он сам свою смерть сымитировал. Минхо видел, как его избивали, слышал выстрелы. А потом отца увели, и неизвестно, что с ним стало. Но он и сам был не подарок. Из-за его проблем вся семья жила в страхе. Когда папашка исчез, они переехали, и всем вроде бы полегчало. Джисон еще ворчит о том, что все это секрет, и Минхо его на кол посадит за такие истории. Жалуется он долго и со вкусом, но едва медсестра разрешает зайти, как Чанбин первый влетает в палату и прикрывает за собой двери. Хочется сначала наорать, отругать, а уже потом утешать. Но Чан прав, ссорами решить не удастся. На коже виднеются точки от капельницы, горсть таблеток на тумбочке. Чанбин целует сухие бесцветные губы, пытаясь влить хоть немного тепла. — Я раньше так тебя ненавидел. Общаться было не о чем. Я даже в одной палатке или комнате спать с тобой не хотел. — А сейчас? — сарказм так и льется, и честно говоря, Чанбин уже не представляет, как было бы, не услышь он издевательские нотки в ставшем родным голосе. Он подносит ладонь Минхо к губам. — Сейчас без тебя не могу. За раскрытие тайны об отце Чанбин решает втянуть Джисона в другую авантюру. Чана он тоже втягивает, но скорее для страховки своей задницы. Ведь если Минхо узнает — убьет и не посмотрит, что это единственные друзья. — Надо договориться с преподами, чтобы ему сессию закрыли или разрешили спокойно пересдать. У нас есть документы из клиники, — Джисон присвистывает, понимая, что Чанбин их стащил из палаты. — И есть деньги. Я хорошо получаю сейчас, об этом беспокоиться не придется. Остается только одно: кто-то очень болтливый и талантливый, чтобы решить все с минимальным жертвами. — Ну, — довольно тянет Чан. — Я в таком случае сочувствую преподам. Потому что, когда с ними придет договариваться Джисон, жертв не избежать. Джисон отбивает пять и потирает ладони: — Ради любого из нашей компании я даже до президента дойду! Даже до Ким Чен Ина. Никто в Джисоне и не сомневается.

***

Минхо минут пять увлеченно пялится в пересечение горизонта, улицы и угла дома, периодически восхищённо вздыхая. — Это самое простое, но четкое изображение с тремя геометриями. Чанбин, посмотри, если бы автор ещё совсем немного скосил влево, было бы ощущение, что крыша заваливается! Чанбин, ты слушаешь? Нет, мотает головой. Слышу голос и очаровываюсь каждым звуком, глубоким любопытством и восторгом. Очаровываюсь, совершенно другим искусством: находить среди каких-то глупых пересечений линий и теней столько смысла. Минхо возмущённо сводит брови. Невнимательность к себе не прощает. — Я люблю тебя. Чанбин целует рассерженные сухие губы так, словно это его последняя минута. Жадно проникает в чужой рот, и пьет с него чувства, как моряк, ступивший на землю после опасного шторма. — Как неожиданно, — шепотом замечает Минхо, прикрывая глаза. — Ты целуешь меня почти в центре галереи на глазах у той смешной женщины-контролера. По-моему, ее очки запотели от стыда. Чанбин рычит. Ему ничуть не стыдно, а вот Минхо могло бы быть. В ответ на признание он привычно ехидничает. Но даже так, даже если Минхо не готов ответить тем же, уже все равно. Чанбин любит уже. Он повторяет это еще раз, стискивая и преграждая пути отхода для своего капризного и жутко смущенного любителя геометрии. — А я люблю эту картину, — губы Минхо гладят по шее. У бабули-контролера едва ли не заканчивается терпение. У Чанбина и вовсе его нет, хочется забрать Минхо из этой чопорной белой чистоты к себе домой. Запереться в комнате и доказывать сказанное не только словами. Минхо нагло лезет в задний карман своей крошечной ладонью. Какой же он теплый, чувственный. Жмется бедром и, поборов смущение, нагло провоцирует как Чанбина, так и фыркащую бабулю. — Искусство пробуждает в нас лучшее. Ты совсем меня не слушал, правда. — Я смотрел на тебя, — ворчит Чанбин. Минхо ужасен, за столько лет знакомства привычное дело, но почему обязательно быть таким в самый важный момент для них? — Я заметил. Чанбин… Мне кажется, сейчас на нас посыпятся проклятия, и святая вода польется на головы. Может, мы уберемся отсюда скорее? Хитрые глаза блестят особенно красиво и чисто, отражая белизну стен. Отражая собственный свет. И уже на выходе вспоминается, что осталось больше половины залов, которые они не прошли. А ведь юный любитель искусства с таким увлечением описывал каждую деталь на полотнах. — Ты не хочешь вернуться и досмотреть выставку? — Ну, — Минхо недовольно ведет плечами. Он продолжает тащить Чанбина к машине и изящно облокачивается, когда Чанбин открывает перед ним двери. Чанбин не удерживается и заново припадает к губам. Минхо смущенно прячет голову в изгибе шеи. — Конечно, я хочу на выставку. Но послушать, как ты меня любишь я хочу больше. И сказать тебе… рассказать, как я тебя люблю тоже.

***

Они проводят вместе год, начинают другой. Минхо сдает сессию, выигрывает конкурс по хореографии, работает с Чаном. Чанбин первый предлагает жить вместе, и не понимает почему не слышит согласия, видно, что они оба не против. Он просит снова, а после еще раз. И наконец слышит строгое: — Мы с тобой уже жили вместе. У Чана. И ничем хорошим это не закончилось, — Минхо забавно шаркает пяткой и, Чанбин не позволяет себе перебить, зная, что надо просто дать время собраться и слушать. — Я хочу с тобой жить. Но тебе не нужен псих с детской травмой. Я устал быть таким, за кого ты всегда отвечаешь и выручаешь. Если ты думаешь, что я не знаю, как вы закрыли мою сессию в универе год назад, то ошибаешься. Я промолчал, чтобы вас троих не донимать, — из груди вырывается горький выдох. — Чанбин, я хочу быть тем, кто умеет решать свои проблемы. И твои тоже, поддерживать тебя в будущем. Поэтому, если ты веришь, что оно у нас есть… я попрошу тебя о помощи еще несколько раз. Я справлюсь. Ты же не оставишь меня? Нет, конечно, нет. Даже отвечать не нужно. * Кабинет терапевта Чанбин всегда представлял, как в фильме: шкафы с книгами, большие кресла и кушетка, стол с карандашами. Но когда они заходят в небольшое помещение, он оказывается удивлен. Несколько стульев, столик. Стены. Пустота обволакивает спокойствием, хотя Чанбина все ещё потряхивает от чрезмерного отсутствия всего, но Минхо, наоборот, быстро оглядевшись, устраивается на своем месте и сливается с царящим вокруг покоем. Чанбина просят выйти, и он на удачу сжимает чужую ладонь, касается губами виска. — Буду ждать в машине. Двери закрываются с негромким стуком. И, наверное, Минхо и его врач, если узнают, отругают сильно, но он задерживается, подслушивая. Всего-то нужно убедиться, что с ним все хорошо. И когда он слышит первые слова, понимает — у них есть шанс. — Мой парень считает, что я как ракета. Психопат, готовый взорваться. Говорит, что мне почему-то всегда должно быть больно. Я знаю, у меня нарушения сна. И я кажется получил не самый удачный опыт в детстве… Я псих, а он все равно не хочет со мной расставаться, вот даже привел сюда. — А ты что думаешь? — Думаю, что… понимаете, мне кажется, я люблю его так долго, что уже и не помню, когда это началось. И именно с ним я понял самое главное: я не хочу разрушать, я хочу создавать. Могу я начать с того, чтобы строить наше будущее?