sid

«У меня три глаза: два — чтобы смотреть, и один — чтобы видеть.»

Читать чужие мысли Старивандер умел с рождения. Сначала букв он не понимал, разумеется. Поэтому странные каракули, появляющиеся перед глазами, стали отчетливее только тогда, когда Сид прочел первые строки в своей первой книге. С тех пор, как человеческий язык упорядочился в его голове по законам письменности, а разум научился выхватывать мысль и выдавать ее словами, символы в воздухе обрели соответствующие формы. Потом были предложения, летающие рядом, как предупредительные дорожные знаки. Они скользили перед его глазами за секунды до того, как собеседник их произносил. Это было забавно. Казалось даже, что это так проявляются хорошая логика и интуиция. До тех пор, пока Стар не научился видеть то, чего люди не собирались произносить. Для него было странным прочесть его первое «мне повезло, что ты послушный и тихий» в голове у матери, предупредительно крикнувшей, что она отбежит в магазин, но не услышать это в действительности. Для него было странным и потом читать «мы не будем с тобой играть» в головах кучки детей, которой представляли новенького, и которые натянуто улыбались, не спуская глаз с мальчишки. Это не могло быть интуицией. Это не могло быть логикой. Он видел слова в воздухе, и это было что-то другое. Он видел информацию, которой не было в реальности, и это было что-то из ряда вон выходящее. Однажды он переспрашивает у выдохшейся воспитательницы, что же ее «так заколебало», и она от неожиданности роняет тарелку, потому что ничего не произносила. Сиду было достаточно одного примера. Теперь он знал, что просто видит скрытое. Не озвучиваемое, но правдивое. Он рос, и букв становилось больше. Хотя путь к ним не всегда был прямым. То, что не было произнесено, вертелось на языке у людей, но часто бывало покрытым метафорами и намеками. Пары-тройки сбивающих с толку предложений хватало, чтобы заставить жертв подумать о том, что нужно было выпытать. Старивандер схватывал на лету. Не потребовалось и в этот раз объяснять, что придется искать лазейки. Уговорить теперь можно было кого угодно, выпытать какую хочешь информацию и узнать самые сокровенные секреты. Он читал и читал буквы в воздухе, а когда надоедало читать — заставлял людей проговаривать. Это было его третьим открытием, и оно совершилось, когда та девчонка из первого класса вдруг призналась, что приклеила жвачку к его парте. Но, как оказалось, Сид действовал вслепую. Четвертое открытие случилось, когда фразы, полные отчаяния, он прочитал у одной девушки, как из учебника. Он не услышал воющего внутреннего голоса, не увидел ужасающих мелькающих образов, которые должны были быть в голове у человека. Он увидел только запечатанную в буквах мысль. А потом это повторилось. И снова. И снова… На него сыпались лишь слова, ничего больше. Только поток фраз. Даже не мыслительных импульсов и намеков. Даже не чувств. Пустые буквы со скупым словарным смыслом. Он мог заставить любого сказать все, что угодно, но при этом эмоциональной реакции в разуме жертвы не ощущалось, словно бы Звездный был неспособным принять от оппонента больше, чем слова. Словно бы кто-то поставил ограничения его силе. Ты можешь читать мысли, которые человек недоговаривает или которые крутятся у него в голове, снимать с языка информацию, предугадывать фразы, но на этом все. Как книжка без иллюстраций, как субтитры для видео, в котором нет звука. Только буквы. Кто-то иной, может быть, и воспользовался бы силой вытягивать из людей нужную информацию без лишней шелухи в виде сопутствующих картинок и эмоций, но Сиду не нужна была такая информация. Она попросту не имела ценности, пусть и никогда не оказывалась ошибочной. Потому что разве правда может звучать так сухо, так безэмоционально и грамматически верно? Разве можно заковать правду в плен умело подобранных слов — да даже в плен языка, каким бы он ни был? Сид чувствовал, что записи на воздухе недостаточно, чтобы передать человеческую мысль. Слова упрощают посыл, делают его общедоступнее, понятнее, обобщеннее — такую мысль можно перевести на другие языки сто раз туда и обратно, и смысл останется. Слова придают мысли устойчивость во времени. Но Стар глубоко в душе понимал, что то, что он называет мыслью и голосом разума, явно не является стойкой формой, а гораздо более эфемерной, летучей, неуловимой, как запах в тысяче других запахов. Поймать такой запах в склянку, выварить его в масле и придать ему официально-приторный вид парфюма — это испортить его ценность. Увековечить мимолетное — надругаться над временем и над всем сущим. Заковать человеческую мысль в плен слов — плюнуть в душу всего человечества. Должно быть что-то помимо букв. То, чего Старивандер никогда еще не ощущал. Сид явно не мог со стопроцентной точностью вникнуть в разум. Он знал, что-то, что он ищет, не получится закрепить в пространстве с помощью слов, но кроме них он не мог ничего разобрать. Теоретически он мог зайти дальше, но как только в уютном космосе человеческой черепной коробки пропадали спасительные фразы-огоньки, как только Стар хватался за кончик необузданной материи — первичной мысли, на него сыпался поток чего-то, невидимого и неслышимого, но очень мощного, того, чего нельзя узреть человеческим взором и чему нельзя внимать, как человеческому языку. Дальше Сид шел вслепую, в кромешной тьме, тщетно вцепившись пальцами, словно скользящими клешнями, в непостоянную энергию, которая через минуты растворялась в его руках, так и не передав ему смысла. Сид был слеп. Он мог вытащить из человека все, что угодно, но только в форме слов. А слов ему было катастрофически мало. Он понимал, что есть что-то, что лежит глубже, чем поверхностная оболочка, состоящая из сформированных готовых фраз. Что он только у кромки айсберга, что он только опускает руку в воду по локоть. Он знал, что может проникать в разум, а не интуитивно договаривать, но осознавал, что оформленные в словах мысли — явно не предел человеческого разума. Что он не найдет правды в буквах. Что ему нужно больше - интонация, цвета, эмоции, воспоминания, только тогда он поймет всю суть пойманной им материи. Только тогда сможет правильно ее интерпретировать. Сколько раз он замечал за собой образы в голове, ускользающие и быстрые? Сколько раз он замечал у себя первичную мысль, идею, которая потом обрастала словами, и готовая, вырывалась наружу на человеческом языке? Не может же быть такого, чтобы этого не было в умах других. Есть же что-то, что лежит глубже. Он только у самого краешка айсберга перед водой. Но почему-то он не может опуститься дальше. Вода для него слишком холодная, или он не готов?