Spellbound (Заворожённый)

      Обычное утро обычного дня, но что-то было не так ещё с вечера. Абдул проснулся и неспешно сел в постели. Генерал Жан-Пьер ровно посапывал рядом, зарывшись носом в подушку и крепко обняв её обеими руками.       Как бы ни было умилительно это зрелище, глупое мудрое сердце не было на месте, хоть и пребывало в спокойствии последние три года. За это время они со своим обладателем успели пересечь море и много километров, открыть для себя Париж, цивилизацию и костюмы-тройки, французский язык и общественные нормы. Хоть по мнению всех людей вокруг Абдул значился заграничным камердинером при именитом генерале, по сути его можно было назвать... сожителем. Всё это время они жили вместе, были в равной степени хозяевами поместья и общего времени, хоть и приходилось на публике разграничивать роли.       В большей степени это не нравилось самому Полнареффу, который порой был настолько задирист, что был готов скакать верхом по городу, во всё горло крича о своей жизни и чувствах, но не делал это, пожалуй, лишь из экономии времени, которое мог провести дома, и из боязни Абдула попортить репутацию своего голубоглазого покровителя.       Сегодня впервые за очень много времени приснился животрепещущий, будто более реальный чем сама истина, сон. Месиво битвы, смешавшиеся звуки, переплетенные люди, кони, дым и ружья, звуки пальбы, возгласы, ржание и крики. Падение на колени, расползающееся по сине-белому кителю ровно круглое бордовое пятно с рваной дырой посередине. Белеющие губы просят сохранить смерть в тайне от соратников. Падение на землю всем телом, белёсые пряди, растоптанные испуганными конями, воинственный клич...       Абдул не смог смотреть этот сон дальше. Он уже знал, к чему это. Хоть и не был в курсе всех планов французской армии, наступлений и контрнаступлений. Всё, что он мог знать - это настроение Жана, который возвращался при случае домой, в их лагерь. Если вообще возвращался. Основную часть своего времени и сил он проводил бок о бок со своими солдатами, что позволял себе не каждый военачальник, но именно за это его все и ценили. Но никто и подумать не мог, что в моменты полнейшего опустошения, когда у предводителя не было сил держаться на ногах, а пальцы разжимались на эфесе рапиры, он возвращался к себе и падал в руки того, кто всегда мог заново наполнить его силами и желанием побеждать. Кто подпитывал его волю к победе и веру в себя. Кто из уставшего, разбитого и окровавленного человека делал могучего и непобедимого генерала.       Они не раз говорили об этом. Абдул всегда боялся за него, знал, что при таком образе жизни это - не навсегда. И то, что их быт растянулся во времени на несколько лет - само по себе чудо. И Полнарефф, как бы яростно ни спорил, какие бы доводы против ни приводил, где-то в глубине души понимал, что пророк прав, и что его, Жана, жизнь балансирует на самом кончике клинка.       - Сегодня ты уйдёшь и не вернёшься, - еле слышно проговорил чародей. Ровное сонное дыхание генерала на миг прервалось.       - С чего ты это решил? - голос заглушала подушка.       - Не мне тебе рассказывать, что из себя представляют пророчества, - грустно проговорил Мохаммед, прижимая к себе колени. Жан-Пьер повернулся.       - Что ты видел?       - Ужасные вещи. Не хочу говорить. Мне кажется, что если озвучу, все страхи сбудутся.       Горячая рука обняла прорицателя поперёк груди. Разумеется, такие переживания египтянина не могли остаться пустым звуком для французского военачальника.       - И давно ты это предчувствуешь?       Абдул прислушался к себе.       - Абстрактно - давно. А чётко увидел будущее только сегодня. Ты можешь не ехать? Тебя ведь совсем недавно освободили из плена англичан, и пока ты был там, я был спокоен. Но стоило тебе вернуться, как моё предчувствующее сердце не знает покоя. Я понимаю, ты важный человек...       - Вот именно, - прервал Полнарефф, - Я - важный человек. И это мой долг перед родиной. Я не могу остаться в стороне. Но я не могу не прислушиваться к твоим предчувствиям, а значит мне стоит быть осторожнее.       Горячих губ коснулись сухие, тёплые ото сна.       - Хотел бы я верить, что осторожность поможет...       Пока генерал собирался, приводил себя в порядок и готовился наконец отправиться в путь, из которого по мнению пророка не должен был вернуться, Абдул наконец решился.       - Возьми это, пожалуйста. И пообещай не снимать.       Жан-Пьер взял в руки монисто, что все эти годы видел на шее возлюбленного. И даже немного растерялся.       - Ты уверен? Мне казалось, это что-то вроде талисмана.. Ты и не снимал их раньше ни разу.       - Уверен, - серьезно ответил Абдул, - Но поклянись, что что бы ни случилось, ты вернёшься домой, ко мне. И вернёшь ожерелье мне. И если это... - пророк запнулся, - вызовет у тебя... сложности, то ты больше никогда не вернёшься в армию. Время пожить для себя, уйти на покой. Ты и так сделал для своей страны больше, чем любой из граждан.       Полнарефф растерялся от такого требования.       - Я... не могу такого обещать...       - Я и не прошу обещания. Поклянись. Или верни дар и уходи.       Повисло тяжёлое молчание. Между тёмными и прозрачно-голубыми глазами долго накалялась и звонко лопнула нить.       - Ты видел смерть? - почти спокойно спросил генерал.       Пророк не ответил. И эта тишина была красноречивее любых слов.       - Если твоя магия спасёт мне жизнь, когда все судьбы мира сойдутся против меня, я согласен. Согласен взять у магии жизнь взаймы, чтобы провести её с тобой.       Абдул расслабился. Он не хотел объяснять свои чувства. Не хотел озвучивать пророчество. Он просто был рад быть понятым. И был рад, что не зря копил в амулете жизненные силы всё это время. Лишь бы их хватило на все тяготы, что предстоят генералу в пути...