Once again we will become strong

      Талантливый человек талантлив во всем. Именно эта фраза максимально характеризует Хан Джисона буквально от А до Я. За что бы он не брался в плане творчества – у него получалось абсолютно все. Читать рэп? Пожалуйста. Взять максимально высокую ноту? Без проблем. Нарисовать что-то? Любимое дело. Танцевать? Сложно, но возможно. Ограбить банк? Да проще простого. Это ведь тоже своего рода искусство. Вот только закончить институт искусств так и не получилось.       Утро встречает Джисона тёплой постелью и шумом воды из душевой. Открывать глаза совершенно не хочется, а куда-то идти тем более. На часах всего десять утра, а до выхода ещё часа три, так что Хан решает, что спешить некуда. Другая половина постели ещё отдаёт теплом и запахом любимого человека, и от этого он улыбается, перекатываясь на неё, а после слышит, как прекращается шум воды. - Собирайся, нам выходить скоро, - говорит Чанбин, выходя из душа.       Джисон лениво потягивается в кровати и своим изнеженным видом говорит о том, что до выхода ещё куча времени и спешить некуда. - Я соберусь за пять минут, - мягко улыбаясь, произносит Хан. – Сумка все равно ещё со вчера готова. Я позаботился. А вот ты у нас вечно копаешься.       Чанбин присаживается рядом и смотрит. Джисон глазками стреляет, пальцами руки имитирует движения шажков, проминая ими простынь, останавливаясь, дойдя до руки Бина, переплетая пальцы. - Я так хочу спокойной жизни, - тяжело вздыхает Джисон. – Я хотел известности и исполнения мечты. - Ну, известность ты приобрёл, правда не ту, которую хотел. А получить можешь лишь срок и шконку на верхней полке тюрячки, - ухмыляясь, Чанбин склоняется над своим парнем и целует. - Ты как всегда буквально мистер оптимизм, - бормочет в поцелуй Джисон, приподнимаясь и прижимаясь к Чанбину.       На Хане, к слову, нет ничего, кроме тонкой простыни, что в летнюю жару служила вместо одеяла, но и та вот-вот грозила свалиться и оставить его в чем мать родила. Не то, чтобы Чанбин был против такой перспективы, но время действительно поджимало. Как и ткань боксеров буквально от одного поцелуя с парнем, которого Чанбин так сильно любил. - Ты доиграешься, - Бин просит по-хорошему, но не упускает момента пройтись длинными пальцами по оголенной коже спины Хана, касаясь в особенно чувствительных местах. Он знает каждую эрогенную зону Джисона. Его руки изучали любимое тело десятки тысяч раз, но все равно умудрялись время от времен находить что-то новое, ещё интереснее предыдущего. - Хочу и буду, - Хан всегда препирается, действует более напористо. Они совершенно не ладили с первой встречи, и когда Чан – лидер их “группировки», если это так можно назвать, поставил их в пару для работы, это казалось чем-то сродни ада на земле.       Тогда это казалось очень проблематичным, ведь в их деятельности нужно действовать сообща, а лучше синхронно. Так и получалось, несмотря на все их разногласия и распри. Действовать приходилось на автомате и инстинктах, и было очень кстати то, что они у парней на удивление совпадали. - А ты помнишь, как влюбился в меня? – Джисон обвивает Чанбина чуть ли не коалой, усаживаясь на колени и укладывая голову ему на плечо, блаженно прикрывая глаза, пальцами поглаживая смуглую кожу. Чанбин после душа прохладный, и пахнет так приятно, что хочется сидеть так вечно. - Забудешь тут, - Бин улыбается, вспоминая тот момент, когда начал трястись за шкуру Джисона больше, чем за свою собственную. Это было так неожиданно и ново, что изначально Со испугался чувства того, что кто-то становится важнее себя. Он за родителей так не беспокоился, как за эту “невыносимую белку”.       Чанбин хорошо помнит, как они грабили инкассаторскую машину год назад, и как один из инкассаторов подстрелил Хана в плечо. У Бина тогда вся жизнь перевернулась с ног на голову.       Джисон же в той ситуации все равно красовался и хотел казаться крутым, подстрелив того мужика в ответку, попадая в бедро и грудину. С другим же инкассатором справился сам Чанбин, без особого труда, но руководствуясь злостью, поэтому не заметил того, что в него целился водитель машины. - Будешь мне по гроб жизни обязан, - вымученно улыбался тогда Хан, что было заметно даже через черную маску на его лице, попадая водителю прямо в голову. - Мы не должны были их убивать, придурок, - Чанбин злится на Джисона, но больше на себя, потому что не смог защитить, ещё и вдобавок сам чуть не подставился. - Тут либо он, либо ты, простая арифметика, - голос парня дрогнул и тогда Чанбин решил, что пора бы поторопиться. Он закинул себе на плечо несколько сумок с деньгами, которые были довольно увесистыми, а следом подхватил на руки и Хана, который в этот момент болезненно застонал. Он удивился тому, что Джисон совсем лёгкий. Деньги на плечах и те казались тяжелее, а сознание подкинуло идею, что нужно покупать этой белке орехи – они очень калорийные, а ему ещё пара килограмм не помещает.       Наверное, именно в этот момент, Чанбин понял свои чувства и то, что вся эта неприязнь была лишь отрицанием очевидного. Джисон обнимал его за шею одной рукой, случайно касаясь оголенных участков кожи, вызывая по телу Бина приятные мурашки, тихо поскуливая от боли и аккуратно прижимаясь, но все равно продолжал улыбаться через боль. - А знаешь, - говорил Хан, как только они скрылись ото всех в своём убежище – небольшой съёмной квартире на окраине города, - я ведь подавал надежды в университете, на продюсера учился. - Почему бросил? – Чанбин интересуется не просто так, а потому что ему действительно интересно. А ещё он отвлекает Джисона разговорами, пока обрабатывает рану – он проходил курсы оказания первой помощи и знает в этом толк, и очень радуется, что пуля не прошла насквозь. С одной стороны это плохо для самого Хана, потому что вытаскивать её занятие довольно болезненное, но с другой это означает то, что они не оставили никаких улик и ДНК на месте преступления. Поэтому их поиски обрываются, так и не начавшись. - Потому что мне срочно нужны были деньги. Меня выпнули за связь с преподом. Я думал заплатить им и вернуться, но слишком погряз в этом, - Джисон болезненно стонет, когда Бину таки удаётся подцепить пинцетом пулю, что каким-то чудом не застряла в кости. - А препод что? И вообще, где это видано, чтобы за отношения с преподами, выгоняли студентов, - что-то внутри Чанбина неприятно кольнуло от осознания того, что Хан всего лишь хотел доучиться, но так и не смог. Вместо этого он сидит сейчас в какой-то непонятной квартире с кучей украденных денег и ближайшее время планирует зализывать пулевое ранение. Блеск. - А препод, как оказалось, встречается ещё и с деканом, - хмыкнув, Джисон прикрыл глаза. – Да хер бы с ними обоими, все равно я все просрал.       Теперь все встало на свои места. Хотя непонятно, почему после такого, декан все ещё терпел этого человека, который за его глазами спал с кем-то еще. Но что было, то было. Времени прошло достаточно, для того, чтобы Джисон успел распрощаться со своей мечтой. - Ты встречался с мужчиной? – как бы невзначай спрашивает Чанбин, вытаскивая пулю. - Блять, да, - Хан выплевывает эту фразу с болезненным криком.       Пуля оказывается на столе, а Джисон тяжело дышит, периодически кусая губы от того, что Бин обрабатывает рану антисептиком. Хану больно, невыносимо больно от того, что рану невероятно щиплет, от того, что Со на неё давит марлевой салфеткой, чтобы остановить кровотечение. - Сильно болит? – он задаёт, как Хану кажется, слишком глупый вопрос. Джисон кивает, зажмуриваясь до чёрных пятен перед глазами, и мычит. – А так?       Чанбин касается оголенного плеча парня губами, от чего Хан широко распахивает глаза и забывает, как дышать. Мысли путаются, и он не знает, как на это реагировать и что ответить. Они смотрят друг другу в глаза, не в силах разорвать этот контакт. Неловкое молчание ощущается густым комом непроизнесенных вопросов и молчаливых ответов.       Это становится их точкой отсчёта.       Чанбин бережно выхаживает Джисона, буквально сдувая с него пылинки. В одном месте задерживаться нельзя, и Со буквально носит раненого на руках даже до туалета, не то что меняя квартиры. Хан противится, ругается, топает ногами и говорит о том, что ноги у него вообще-то целые и очень даже рабочие, на что Чанбин лишь хмыкает и говорит, что проблемным белкам слово не давали. - Нет, я ещё сам в состоянии принять душ! – Джисон опирается всеми силами, правдами и неправдами, но Чанбин, словно упертый баран, стоит на своём и буквально заволакивает его в ванную комнату. Хану неловко. Максимально неловко полностью оголяться перед Бином, хотя, по факту, стесняться-то и нечего. - Тебе нельзя мочить рану, - коротко и ясно.       Хан тяжело вздыхает. Он стоит спиной к Чанбину и буквально лопатками ощущает его взгляд. Одной рукой Джисон расстегивает пуговицы на рубашке, стараясь лишний раз не нагружать больную. Движения очень неловкие, потому что он не привык работать левой рукой.       Чанбин внимательно смотрит, ловит каждое движение и, когда Джисон не может снять рукав рубашки с больного плеча, не выдерживает и подходит, помогая. Хан вздрагивает от прикосновения холодных рук к оголенной спине. Кожа шеи чувствует тёплое дыхание Чанбина, который подошёл катастрофически близко, а рубашка аккуратно падает с плеча на пол, безболезненно покидая раненное плечо. Хан дышит часто, явно нервничает, потому что подобные прикосновения за последнее время случались ни один, ни два и даже ни двадцать два раза. Джисон сжимает кулак, закрывает глаза и мысленно считает до десяти, размеренно дыша. Чанбин гладит его спину, думая о том, что Хану, наверное, очень больно, раз он буквально замер на месте. Руки опускаются на тонкую талию, слегка сжимая её, а Джисон не выдерживает, разворачивается настолько быстро, насколько позволяет его состояние, зажмуривается сильно-сильно и целует, наконец решаясь.       Чанбину требуется лишь доля секунды, чтобы понять, что происходит, и ответить на поцелуй, который получается даже слишком. Он прижимает Джисона к себе, опуская руки на его поясницу, водит по ней пальцами почти невесомо, ощущая мурашки, которыми покрылась нежная кожа. Хан и не против, сам жмётся ближе, углубляет поцелуй, проникая языком в податливый рот. Чанбин позволяет вести поцелуй, но все равно берет инициативу в свои руки. Он опускает свои ладони на бедра Хана, слегка надавливая на них, а между ног просовывает колено, упираясь в возбуждение парня. Джисон стонет прямо в губы, сам трется, укладывая руку на шею старшего и проводит по ней ноготками, слегка царапая. Чанбина полностью устраивает такой расклад и он, не разрывая поцелуя, одним рывком скидывает с ванной тумбочки все, что там находилось и, подхватив Джисона под ягодицы, усаживает, тут же устраиваясь между его ног.       Джисон дрожит от таких приятных прикосновений Чанбина к своему телу, а ещё от соприкосновений спины и холодного кафеля ванной. Он придвигается совсем близко к Со, вжимаясь в его пах своим и трётся, постанывая в поцелуй. Оторвавшись от желанных губ, Чанбин смотрит на Хана и не может налюбоваться приоткрытыми влажными губами, лёгким румянцем на щеках и чёрным возбужденым взглядом. Они оба дышат часто и размашисто, всматриваясь в реакцию друг друга, но видят в глазах напротив не только желание, но и что-то большее. - Как давно? – слетает с губ Чанбина, а руки берут в свои тёплые ладони Хана, переплетая пальцы. - С самого начала, - неловко, немного боязно, но с решимостью отвечает Джисон и Чанбин опускает голову на здоровое плечо напарника и прижимается, оставляя лёгкий поцелуй на шее.       Хан жмётся к нему ближе, боясь, что все это сон, что Чанбин все так же с холодом смотрит на него, что презирает. Но ещё больше страшится того, что после этого он исчезнет из жизни до безумия влюблённого в него Джисона. - Ты же не уйдёшь? - Теперь точно не смогу.       Сейчас, спустя длительное время, эта история кажется чем-то до боли напоминающим сюжеты боевиков или триллеров. В их мире нет места для чувств. В их мире нет места слабости. По факту, даже дружеские отношения могут мешать такого рода “работе”, не говоря уже о любви.       Они оба сидели на крыше дома, напротив банка, держались за руки и готовились к очередному ограблению. - Это в последний раз? – шепчет Джисон, доставая маску. - Это последний раз, - уверенно говорит Чанбин и целует Хана, самозабвенно, ведь до начала дела ещё целых десять минут, которые не хочется тратить впустую, вкладывая всю любовь в медленное касание губ и переплетение языков.       Это последний раз, когда они идут на дело. Это последний раз, когда они переживают расстаться с жизнью. Это последний раз, когда Джисон думает, что его мечте больше не суждено сбыться, потому что потом, в другой стране, в новой жизни, где их не найдут, Чанбин сделает все, чтобы Хан продолжил писать песни и чтобы мечта его парня сбылась.