падай ко мне в руки.

      Нацу задумавшись пропускает её волосы сквозь пальцы, и она замирает в этот же момент. Разворачивается к нему, и Нацу смотрит, как её чертовы невероятные волосы тонкими золотыми нитями рассыпаются по плечам.       — Нормально? — Люси склоняет голову чуть в бок.       Нацу смотрит, как едва напрягаются мышцы у плеча и шеи, как эти чертовы невероятные золотом литые волосы соскальзывают с плеча, выслеживает то, каким взглядом она него смотрит. Её огромные карие глазища такие добрые, такие наивные, такие тысячу раз знакомые. У Нацу каждый раз что-то в сердце выкручивается буквально, когда она на него смотрит как на того, кого ждала с детства. А Нацу не то чтобы слабак — нет, вовсе нет, ему не привыкать примерять на себя роль самого бесстрашного и самого сильного — но, боже, как же страшно не оправдать её ожиданий.       Он хочет сказать:       «нет, не нормально, потому что ты — не нормальна, ты — великолепна, Люси, слышишь, и ни один гребаный мудак даже не имеет права представлять тебя в своей голове.»       Но он говорит:       — У тебя в волосах какой-то мусор застрял.       Она выдыхает и закатывает глаза. Она проводит пальцами по своим волосам, и Нацу кажется, что они проскальзывают как по шелку.       — Ничего тут нет, — она хмурится, пока смотрит на свою руку.       Нацу пожимает плечами.       Правды он все равно не скажет.       В её волосах — да что там, волосах — во всей ней, бесповоротно затерялся Нацу. В глазах, голосе, мимике, смехе — в каждой её детали. Каждом атоме и микрочастице. Нацу это чуждо и незнакомо до такой степени, что он боится даже сам себя.       — Разве у тебя сегодня нет пар? — она смотрит в окно, подставляя лицо под солнечные лучи, и, боже, как же ей идет этот теплично-золотой цвет. Ей в принципе идет золото. Когда-нибудь — решает для себя Нацу — он найдет в себе силы, чтобы принять самого себя и свои мысли, и лично застегнет на шее Люси какую-нибудь золотую цепочку с кулончиком.       — А у тебя? — Нацу встает с чересчур мягкого кресла, обходя Люси.       На ней нет косметики, и она очень на это сетовала, а Нацу в упор не понимает, была ли разница. Он не сказал вслух, что не видит разницы, и искреннее считает, что она и так, и так красивая. Он не хотел, чтобы это звучало как-то... неправильно.       Волосы едва растрепанные, майка растянутая, шорты коротковатые чересчур, но Нацу знает, что она встала с кровати десять или двадцать минут назад. Хорошо, если успела позавтракать.       — Или ты не пошла на них, потому что я пришел, м? — он усмехается и чуть щурится от яркого солнечного света. Понять он так не смог: из-за окна или от Люси.       — Много о себе думаешь, Драгнил, — она морщится так, будто бы ей действительно могла бы быть противна подобная расстановка приоритетов, но Нацу знает, что она просто хочет его обмануть.       Точно так же, как и он её.       Поэтому он не злится. Это не имеет смысла.       — А о ком мне ещё думать, как не о себе?       Он дергает плечом.       Знаете, чем они сейчас занимаются? Враньем.       Они оба тут сейчас просто врут. Будто негласное соревнование: кто больше и более правдиво соврет.       Потому что, боже, Нацу слишком много думает о Люси. Как бы он не пытался себя стопорить, навязывать себе мысль о том, что это какая-то ерунда и пустая трата времени — всё одно.       Так или иначе, но он снова прогуливает пары, чтобы прийти к ней. Он вообще был периодически уверен, что за эту вот Люси — ненакрашенную и с растрепанными волосами — готов душу продать, не то что не прийти на скучную экономику, или что там у них. Нацу знать не знает. Ему насрать.       — Почему не пошел с Греем? — Люси пытается вывести его на чистую воду, потом что она не тупая и как минимум догадывается обо всем, но Люси не Нацу, и у неё нет такой бешеной уверенности, поэтому она оценивает верность своих догадок примерно на семьдесят процентов. Или меньше. Возможно, сводит их до пятидесяти — что считается чистой удачей.       Нацу едва от неё пятится, потому что Люси звучит едва агрессивно. Возможно, ей надоела игра в кошки-мышки, возможно, она нервная из-за того, что не выспалась.       Она разворачивается к нему на пятках, и у Нацу что-то там там, внутри, сдавливается от того, насколько она вся милая и естественная. Ненакрашенная, из-за чего видны веснушки, такая вся домашняя и уютная.       Злая едва — и это тоже естественно. Нет притворства, одна сплошная правда лишь в эту секунду, которая отпечатывается в голове у Нацу и ноет у сердца.       — А что мне с ним делать? Он со своим дружком скейты ебут, а это — не моё хобби.       — У него хотя бы есть хобби.       — Конечно, он меня младше на три года, в этом возрасте у всех есть хобби!       — Его дружку двадцать пять, а ты, о чем ты вообще говоришь? Что тебе нравится?       У Нацу на языке зависает это «ты», и на вкус оно — кленовый сироп. Потому что Люси им пахнет — у запястий, у ключичной ямки, губы. Расцветает сладкий запах кленового сиропа и поэтому её хочется вылизать. Нацу от этого желания пробирает и ему приходится одернуть себя.       — Мне нравится раздражать тебя, Хартфилия.       — У тебя это выходит херово.       — Зато у меня нет возможности сломать себе руку, в отличие от Грея и его дружка. Или что там они себе ломают и разбивают. Я за безопасность.       Люси кривит рот в улыбке. Она знает, что Нацу и безопасность — несовместимы.       Нацу ещё год назад был гребаным пироманом, и лежал с опасным ожогом в больнице. У него шрам остался в половину спины и едва переходящий на руку. Люси его видела, и сострадания у неё это не вызвало, только в горле застряло: «дебил». Злобное такое, агрессивное, потому что это его дурачество не стоило этого.       Он этим, конечно, уже не занимается, но Люси готова поспорить, что рано или поздно он найдет для себя ещё что-то более удобное, на фоне чего Грей со скетйбордингом покажется вообще ничуть не опасным делом. И даже несмотря на сломанные шеи и криво срастающиеся кости. Вообще вся компашка Нацу — конченная какая-то, и Люси только остается догадываться, почему в последний год Нацу ведет нормальный образ жизни, сводя шансы на свою кончину к более-менее нормальным показателям.       В итоге Люси закатывает глаза и кидает:       — Сделаю кофе.       Она уходит на кухню, а Нацу некоторое время стоит один в комнате в тепло-золотых оттенках. Тут все такое солнечное и теплое — как и сама Люси. Не имеет смысла то, сколько они собачатся, грызутся и говорят, насколько сильно раздражают друг друга. Нацу не дурак, он видит взгляды Люси, он их чувствует, и саму Люси тоже — чувствует.       Нацу всё прекрасно знает, поэтому всё происходящее совсем ничего не значит. Он не из обидчивых, а Люси себя в обиду не даст, так что хрен с ним — с перепалками. С Греем и похуже бывало. До поры до времени, конечно, потому что все меняется, и Нацу кажется, что они эти скейты реально ебут, или что ещё можно делать такое долгое время он не знает.       Он шморгает носом и идет вслед за Люси. Это было правильно. Идти за ней.       — Тебе с молоком?       — Ты и так знаешь.       Она поджимает губы. Хоть в каком-то диалоге они не солгали друг другу. Она и вправду знает. Она слишком часто делала ему гребаный кофе, чтобы не запомнить.       Нацу знать не знал, почему они вечно обманывают друг друга. Он догадывается, что дело в том, что они оба не уверены в друг друге. Это неправильно. Неверно. Обманчиво.       — Слушай, — она подходит к нему со спины, и Нацу слабо вздрагивает. Он переводит свой взгляд с окна на неё. Она ниже его, и если бы сейчас примкнула к нему, то могла бы прижаться своей щекой к его плечу. И это было бы так правильно и верно, но... она просто смотрит ему в глаза и не делает и шага. Нацу может лишь косвенно ощущать тепло её тела и легкий запах будто бы отдушки от геля для душа. Может, это был запах её шампуня. Он не мог быть уверенным.       Нацу слабо кивает головой, и Люси внезапно берет его под руку. Вцепилась. У неё очень теплые руки и мягкая нежная кожа. Когда она касается его — Нацу все время нужно пару секунд, чтобы убедиться в реальности происходящего, что ему не мерещится. Они редко могли позволить себе такое, поэтому каждый раз — как дрема. Как нечто далекое от реальности.       Она привстает на носочках и шепотом спрашивает:       — Это правда, что Грей — гей?       Если бы Нацу было не насрать на Грея, то он бы обязательно мог хоть что-нибудь сказать касательно этого, но... нет. Он был весь на этом касании её ладони к его руке, на её медовом дыхании около его уха. Она вся такая... приятная. В ней всё кажется будто с книг списано. Нежность и теплота её кожи, её дыхание и голос. Её жесты и мимика.       Как с французского кино сошла, ступая неслышно по скрипучему паркету, который смиренно замолкает. Она вся такая сказочная, что Нацу снова пытается собраться, будто понять, что нет — это не дрема.       Он слышит свой пульс в висках.       Нацу говорит:       — Что?       Говорит:       — С чего ты взяла?       Она прижимается к его руке буквально вплотную. Своим этим киношным мягким теплым телом, которое Нацу хочется взять в охапку и расцеловывать. Клишировано и тупо, но в этой комнате нет того, кто бы смог его обвинить. Да даже если бы и был — у шеи Нацу дыхание Люси, ему на все насрать. Лишь бы она рядом стояла такая вот домашняя и знакомая. Лишь бы вечность в моменте этом прожить.       — Мне подружка сказала, — она снова становится полностью на ступню и заглядывает в его глаза. Снизу вверх. Никакой покорности — это не про Люси. Про Люси — это доверие. И Нацу действительно рад, что после всего вранья он остается достоин этого.       Нацу смотрит ей в глаза и пару раз моргает. Нацу все равно, гей он или нет, хоть на аниме пусть дрочит, если он испытывает хоть что-то близкое к тому, что чувствует в этом моменте сейчас Нацу, то он будет за него рад. Это стоит многого. Нацу знает.       — Понятия не имею, мне всё равно, — он пожимает плечами, и едва удерживает себя, чтобы не поддаться рукой к её ладони. Он пытается быть расслабленным, но пульс до сих пор стучит в висках. Он пытается казаться спокойным. Он спокоен. Но если Люси, не дай Боже, коснется пальцами его пульса, то все — пиши письма мелким почерком, её уверенность в собственной правоте законно возрастет до точных семидесяти процентов или даже чуть больше.       Нацу видит, как Люси прикусывает щеку с внутренней стороны и смотрит в окно. Нацу уже нет дела до солнца за пределами этой квартиры. Он любуется тем, как солнечные лучи ласковой вуалью кладутся на её кожу и — боже ты мой — насколько же она сейчас прекрасна в этот момент.       — Как там твоя книга?       — А это тебе интересно?       Нацу криво усмехается. На деле он просто пытается подольше растянуть момент, оттянуть время до той секунды, когда Люси опомнится и отойдет от него. Когда ему придется попрощаться с её теплом и запахом то ли шампуня, то ли геля, до следующих суток, а то и дольше. Нацу привык считать секунды, но здесь все это бесполезно. С Люси вообще всё бесполезно.       — Может быть, — он чуть склоняет голову вправо.       — Не ври, тебе ничего не интересно, — она пихаете его в бок и отходит к давно вскипевшему и успевшему отключиться чайнику.       Нацу тяжело выдыхает.       И он не знает, пыталась ли она вытянуть из него правду или она действительно думала, что в графе увлечения Нацу напишет: я кретин без интересов.       Что ж, возможно, это даже было бы смешно. Ну, наверное — Нацу не знает.       Но он хотя бы честен.       — Знаешь, Грей похож на гея.       Нацу закатывает глаза — потому что сексуальная ориентация его приятеля последняя вещь, которую он хочет обсуждать. Хотя периодически ему казалось, что — окей, с Люси он готов обсудить даже это.       — Я знаю его всего пару месяцев, но мне показалось, что в нём что-то такое есть.       — Ты в курсе, что в человеке не может быть ничего, что могло бы указывать на его сексуальную ориентацию?       — А я считаю иначе, Драгнил, — она заливает растворимый кофе горячей водой. Вообще-то, у неё есть кофеварка, и она может сделать превосходный латте, но каждый гребаный раз Нацу она готовит этот чертов растворимый кофе, будто бы так она старалась показать, что она совсем о нем не заботится и вообще — ей насрать. Драгнил даже начинал в это верить. Может, это было из-за того, что он хотел ей верить. — Знаешь, когда его дружок просит добивать ему доллар на такси, а Грей просит за это чмок в щечку — мне кажется, это о чем-то, но говорит.       — Оу, смотрю, ты была свидетелем интересных ситуаций, — Нацу удивленно вздергивает бровь, потому что ну... при нем от Грея ничего подобного не было.       — Он при мне не стеснялся, — она пожимает плечами и поворачивается к нему, протягивая чашку с кофе.       — Ты на что-то намекаешь?       — Ни в коем случае.       Она улыбается и проходит вперед, потягиваясь. И Нацу снова засматривается тем, как её волосы шелком рассыпаются по плечам и спине. Ну, откуда в ней столько всего волнительного? Кажется, у Нацу кровь в жилах стынет от каждого её движения нарочито-плавного, ласково-случайного.       Откуда в ней столько искрящегося счастья?       Нацу бы хотел быть ему причиной.       — Так как твоя книга, Люси?       — А? — она оборачивается, глянув через плечо, и на секунду они встречаются взглядами. Этот миг прекрасен — Нацу клянется. Она пожимает плечами, открывает окно, опирается о подоконник локтями и говорит: — Мой главный герой в тупике.       — Из-за чего?       — Из-за того, что он придурок.       Нацу усмехается, делает глоток и прикрывает глаза. Что ж, это уже похоже на него.       — Он очень много врал. Так много, что сам начал верить в свою ложь. Я хочу книгу о хорошем, и он должен признаться хотя бы себе в этом, но, кажется, он застрял.       — Если очень много раз повторить одну и ту же ложь, то правда будет звучать неубедительно, и его могут осу...       — Этого он и боится. Говорю же — придурок!       Нацу фыркает.       Люси всегда верит в свои теории где-то в планке близкой к семидесяти процентам, но Нацу знает, что где-то глубоко в душе она склоняется к пятидесяти.       То есть — к чистой удаче.       Такова Люси.       Нацу её выучил. За этот год их обучения, он её изучил, выучил, узнал ее любимого актера, фильм и сериал. Знает, кажется, даже о её любимом мороженном и о «той сучке с параллельного курса, которая стала ей на буквально вчера купленные туфли».       Он знает буквально всё о ней.       В графе «увлечения» Нацу не дрогнувшей рукой напишет: Люси Хартфилия.       — Уверен, ты найдешь оптимальное решение для него.       — Это сложно, когда герои живут своей жизнью. Ты никогда не узнаешь, к чему они придут, — она тяжело выдыхает и опирается щекой о руку.       — Ну, в этом же вся идея. Иначе было бы совсем не интересно. Если бы ты знала, к чему все это приведет. Никакого азарта!       — Я против азартных игр, — она даже не вздрагивает, когда Нацу подходит к ней и ставит чашку на подоконник, лишь легким движением убирая упавшие пряди на лицо.       Нацу смотрит, как её волосы от легкого дуновения ветра едва разлетаются. Как они переливаются в мягком золотом свечении солнца. Золотые нити. Шелковые нити. Она кажется слишком дорогой для того, чтобы Нацу Драгнил смог себе её позволить однажды.       Слишком даже для него. Для человека, которому не впервой быть героем.       героем не только её романов — нацу выучил люси, ему известно, кому они посвящены.       Она выпрямляется, опираясь ладонями о подоконник, едва выгибаясь в спине.       Нацу смотрит на неё и думает о том, какая она, блять, красивая. Слишком непозволительно для него. Слишком роскошно. Он не для неё. Нацу это знает, и это его каждый раз подкашивает.       Это то, что заставляет его врать и себе, и ей.       Страх не оправдать ожиданий. Нацу не герой, на самом деле; так — бывший пироман и любитель пива по вечерам пятницы. Он только оканчивает в этому году свой гребаный университет с супер-модной-перспективной профессией, и вообще не ебет, что ему делать.       Что ему делать там — в будущем. Когда Люси всё ещё будет учиться в этом университете, а Нацу придется искать работу и умолять своё сознание забыть о том, как её волосы отливались золотом в теплых лучах солнца. Он серьезно должен будет это сделать, черт возьми. А Нацу до последнего не уверен, что готов жертвоваться настолько важным и теплым воспоминанием.       он не готов жертвовать чем-то настолько важным, как люси.       — Тебе с этим жизнь жить, придется полюбить.       Она выпрямляется полностью и делает едва шаг назад. Нацу смотрит на неё из-под полуприкрытых век, потому что он настолько умиротворен, что его в сон едва клонит. Что заснуть хочется, но позволить он себе этого не может просто потому, что ему нельзя упускать ни один гребаный момент, пока он здесь — рядом с ней.       — Я боюсь, что он так и не сможет сказать правду.       Проходит буквально секунда после этой фразы, как она прижимается щекой к его плечу. Он не вздрагивает. А она не услышит, как бешено забивается его сердце там — под майкой, кожей, слоем мышц и костей.       Он едва наклоняется к ней, чтобы хотя бы увидеть ее глаза. Ее взгляд, направленный на пейзаж за окном, на теплое солнце, на едва успевшее проснуться утро. Он наклоняется, чтобы увидеть то, как дрогнут её ресницы, как волосы упадут на лицо, и он находит в себе силы едва, чтобы самому убрать их с её лица.       Он не узнает, что она просила его об этом действии с их первой гребаной встречи, и сейчас у нее сердце тоже в ритме прибавляет, потому что он это наконец-то делает, и ей кажется, что ей, в общем-то, ничего кроме этого его движения легкого и не нарочного больше ничего и не нужно.       — Заставь его.       — Нет, Нацу, — она тяжело выдыхает. — Я пыталась. Он придурок. Он просто придурок.       Нацу поджимает губы и нерешительно приобнимет её за плечи.       Она не услышит то, как у него в голове через предел бьется шумом пульс.       Он не узнает, что она ждала этого момента ещё после того, как он в первый раз случайно коснулся её.       Нацу придурок, а Люси уверена только на пятьдесят процентов — а это чистая удача.       В ней нет такой уверенности, чтобы утверждать хоть о чем-то.       и она не узнает, что нацу ждет уже сотую ночь, когда люси испытает свою удачу.       Никакая игра не будет выиграна, пока ты не сделаешь первый ход.       Нацу лишь кратко улыбается, когда её волосы рассыпаются у него на плече. Солнце расцеловывает их лица, а Нацу так и не узнает, что в этот миг она так хочет, чтобы вместо солнца её расцеловывал, наконец, он.       Нацу не вселенная, Люси — не звезды бисером в ней. Они ничего и никак. Они — пятьдесят процентов, что считается просто удачным стечением обстоятельств. Они — неудачная химическая реакция, короткое замыкание, пока хоть кто-то не озвучит то самое важное, о чем (не) знает вторая половина.       Они — не вселенная, не звезды, не нечто важное. Они — чистая удача. Они тот редкий шанс на миллион. Они — врут друг другу какой год.       И они стоят здесь, на кухне в солнечных лучах. И Люси говорит:       — Интересно, у Грея есть парень?       Они — чистая случайность. Они — удача. Они встречаются в восемь утра на её кухне, чтобы обсудить сексуальную ориентацию гребаного Грея Фуллбастера.       В графе о себе Нацу напишет: ненавижу Грея Фуллбастера, своей любовью к мужским жопам он испортил мне всю романтику. Никто не виноват, что Люси Хартфилии больше интересен сексуальный партнер Грея Фуллбастера, но, Богом клянусь, я его ненавижу.       Нацу склоняет голову так, что упирается щекой в макушку Люси.       Он не знает, что в этот момент она благодарит Господа Бога, что этот кретин додумался так сделать.       Он не узнает, что она думает: «возможно, он даже додумается меня поцеловать, но не то чтобы я надеюсь, он — придурок».       Нацу Драгнил просто придурок, а Люси Хартфилия считает все происходящее чистой удачей, и она не уверена, что хочет рисковать.       — Так что, ты считаешь его лгуном, да?       — Его ложь уже превратилась в правду, так что я не уверена.       — Окей, давай проведем тест на доверие?       Люси пятится от него, потому что он опять придумал какую-то дикую херню и испортил этим весь момент, хотя она рада, что они впервые зашли дальше, чем за сокращение дистанции между ними до пяти сантиметров.       — О чем ты?       Нацу отходит, подходя к ней со спины. Она не чувствует ничего. Ни его запаха, ни его тепла. Ей становится неуютно.       — Падай ко мне в руки, если веришь.       — Блять, Нацу, к чему эта херня? — она просто начинает злиться, и Нацу это чувствует, но он не Люси и уверенности в нем слишком много, и даже если проценты будут ниже десяти — это его не остановит.       — Просто узнаем, могла ли эта ложь превратиться в правду. Просто социальный эксперимент.       — Не путай себя и героя моей книги, Нацу, это — разные люди.       Люси без предупреждения действительно падает спиной к нему. Она просто верит ему, и совсем неважно, что он едва успевает спохватиться и ловит её примерно в расстоянии от десяти сантиметров от пола.       Нацу смотрит ей в глаза, пока Люси фактически валяется на полу и её прекрасные волосы тоже — на полу. Ворох золотых нитей — они блестят золотым инеем даже здесь. А Нацу держит её, смотрит в глаза и считает секунды до того, как она успеет разозлиться.       И он не знает, что она молит Бога, чтобы Нацу Драгнил додумался её поцеловать.       Конечно же, он не додумывается. И Люси говорит:       — И как мне тебе после этого верить?       Нацу неловко улыбается и в итоге садится сам на пол. Люси окидывает голову ему на колени и тяжело выдыхает. Они просто сидят на полу, на который Люси могла бы благополучно упасть, будь у Нацу чуть менее ловкости и реакции.       — Ну, по крайне мере я узнал, что ты действительно мне веришь.       Люси тяжело выдыхает, трет переносицу и говорит:       — Как будто кто-то об этом не знал.       Люси едва склоняет голову вправо, когда Нацу проводит пальцами по её шее. Она прикрывает глаза. Нацу невозможен. Нацу придурок. И ему хочется верить даже после того, как задница Люси Хартфилии встретилась с полом.       Они — не вселенная, и не спутник, и не сирена; они — тишина и случайная удача. Это всё замена чему-то реальному, симуляция чувств, демо-версия экранизации книги Люси, если когда-нибудь она её допишет. Это все не по-настоящему, но Люси проникается этим каждым своим атомом. Это все — просто натянуто между ними. Эти чувства и эмоции тянутся на красной, навязанной собственными фантазиями, нити между ними.       Прочно тянется — передавливает кожу и затрудняет кровообращение.       Сейчас они — воплощение удачи, которые валяются на кухне Люси в лучах солнца и улыбаются, потому что они впервые ничего ни у кого не просят. Они впервые — наслаждаются моментом и для них обоих это в новинку. Выловить эмоции, обнажить чувства, перестать бояться и разочаровываться.       Нацу смотрит Люси в глаза и улыбается ласково, когда убирает волосы с её лица.       Люси не узнает, сколько раз Нацу умолял Господа позволить ему это сделать.       Нацу и Люси — официально последние люди, которые узнали, что они встречаются.