Часть 1
27 мая 2020 г., 15:04
На грани жизни и смерти Реджина побывала достаточно, чтобы принять как истину: Темный никогда бы не пришел ей на помощь. Нет, конечно, она была нужна ему живой, чтобы выполнить свою часть давней сделки и наложить темное проклятие, но в остальном...
...Чужие руки с силой прижимают ее плечи и голову к плахе — не вырваться, не убежать. Животный страх плещется в ней — нет, все не может закончиться так! Нелепо и глупо. Она ведь должна была отыскать Белоснежку, а не попасть в руки своих же наемников. «Румпельштильцхен!» — кричит Реджина в порыве отчаяния, и помощь приходит. Но не та, которую она ожидала.
Реджина поняла давно, что может надеяться только лишь на себя.
...Острие стрелы смотрит точно ей в горло. Сердце колотится бешено, напряжение между ней и Белоснежкой почти осязаемо; одно неверное, резкое движение — и рука ее падчерицы спустит тетиву. Стынет в горле крик — Румпельштильцхен! — он ведь, черт возьми, обещал прийти по первому зову. Страха на этот раз куда меньше, зато горечь утраченной надежды наполняет Реджину до краев. «Ты не сделаешь этого, милая, — как заклинание, повторяет про себя королева и медленно выпускает из рук меч. Это ведь Белоснежка, не солдаты, она не посмеет стрелять в безоружную, раненую. — Ты не тронешь того, кто слабее». И все же, убегая, Реджина опасалась выстрела в спину — потому что сама именно так бы и поступила.
Каждое вырванное сердце, каждая смерть, каждая выжженная дотла деревня — все оставило свой след в ее сердце. У таких, как она, не бывает надежды, не бывает счастливых концов, слишком уж далеко королева зашла, чтобы надеяться на второй шанс. Реджина давно потеряла веру в себя, в то, что ей могут простить причиненное зло.
...Глаза застилает бесконечная, страшная темнота — повязка на глазах сидит крепко. Она слышит, как принц отдает приказ и лучники натягивают тетиву — внутри все холодеет, мучительно ноет горло, и мелкую дрожь Реджина не в силах унять. Последняя мысль, прежде чем стрелы запоют в воздухе, не имя Темного и не просьба о спасении — сколько их без ответа растворилось в тени серых камней ее темницы? — но о совсем другом человеке: «Прости меня, папа».
Румпельштильцхен сделал свой выбор — в Зачарованном лесу, когда не сумел скрыть, как далеко готов зайти, чтобы разыскать похищенную Белль и защитить ее от трех ведьм; и здесь, в Сторибруке, когда решился призвать потустороннюю тварь вопреки обещанию, данному своей книжной моли.
...Веревками крепко стиснуты ее запястья. Эмма Свон давит в ладони яблоко — а кажется, будто ее сердце, так это больно, так это пугает, словно рушится мир, который она с таким трудом создала. Сторибрук требует ее смерти — Спасительница заносит меч. «Румпель... — вертится на языке по старой привычке, но Реджина выдыхает в мольбе совершенно иное: — Генри, пожалуйста...». А после, проснувшись, царапает пальцами горло.
Между ними легло столько зла и целое Проклятие — любые чувства, казалось, должны были погибнуть; и все же она всегда возвращалась к нему. И в родном мире, когда одиночество и белоснежкино счастье становились непереносимы; и в первый день существования Сторибрука, когда ей хотелось разделить свое торжество хоть с кем-то, и после, когда бесконечное повторение одного и того же дня сводило ее с ума и власть над городом не приносила удовлетворения. Ноги сами несли ее в антикварную лавку: с кем делить свою радость, как не с бывшим наставником, и кому высказать свое недовольство, как не тому, кто Проклятие создал.
Впрочем, все это было без толку — и тогда, и сейчас.
...Руки Вейла грубо прижимают ее к колонне. Совсем как в кошмарах, город хочет расправы, и Реджине надеяться не на кого. Она еще и не знает, что в этот день ей дважды удастся избежать смерти — чудом. И во второй раз она сквозь зубы выдохнет — «Румпельштильцхен...» — его настоящее имя, пока ладонь будет гореть от боли, предвещающей появление Пожирателя душ, — и это уж точно будет не просьбой о помощи.
Он сделал свой выбор — и теперь смотрел так, будто бы ничего и не было. И под взглядом Голда, выражавшим разве что безликую учтивость ростовщика, в ее груди расползалось неприятно тягучее, саднящее чувство. Не обида, но, может быть, ревность и отголосок тоски о чем-то несбывшемся, голос которой она так старательно глушила в Зачарованном лесу.
