На сто двадцать процентов

Чон Хосок старается сделать вид, что все нормально, а б с о л ю т н о, на сто двадцать процентов, но менеджер разносит по комнатам общежития аромат табака и ванили и растягивает тонкие губы бледным оскалом. Альфа. Лидер. Даже Намджун признал первенство таинственной незнакомки, оказавшейся менеджером-стажёром компании «Big Hit», несмотря на главенствующую позицию в образовавшейся стае. Джин на лидерство даже не претендовал, полностью поглощенный самим собой, но на менеджера глядел со смесью опасения и восхищения. Так смотрят на хищников, прогуливающихся за заградительным стеклом зоопарка. Хосок был полностью согласен. Юнги, также не претендовавший на главную роль, будучи бетой, не проявлял природного дружелюбия и относился к менеджеру со свойственной ему одному холодной подозрительностью, первоначально выказав неприязнь возглавившей стаю альфе. Менеджер же была опасна не только развитым даром подчинения, присущим всем представителям данного вторичного пола, но одним умением напускать на себя вид до ужаса жалобный, беззащитный, если бы не запах. Запах выдавал её с головой: [терпкий, тяжелый, оседающий на предметах, одежде, коже] От него нельзя было ускользнуть, его нельзя было игнорировать, и когда менеджер находилась рядом, главный танцор старался дышать через раз, разменивая кислород на эндорфины, разгоняющие заледеневшую в жилах кровь. Шансов не было изначально. Н и к а к и х. Макнэ-лайн, как один, выбрали белозубую менеджера предметом безграничного обожания, что стремились продемонстрировать едва ли не при каждой встрече самым разным образом. Хосок скрипел бессильно зубами, стискивал пальцами мягкую ткань свитера и проклинал свое сознание за то, что так предательски расковыряло старые раны, кровоточившие чудовищной нелюбовью. Хосок старался не обманываться, ясно сознавая, что шансы быть выбранным при наличии конкуренции в лице Чонгука, Чимина или Тэхёна, который пусть неофициально, но признавался «вижуалом», стремились к нулю: одно то, что запахи младших были гораздо ярче и изысканнее заставляло певца погружаться глубже в пучины отчаяния. Тэхён благоухал словно розовый куст и притягивал восторженные взгляды альф, даже просто проходя рядом, тогда, как аромат самого омеги уступал как по насыщенности, так и по привлекательности: кому понравится запах озона, разливающегося в воздухе после грозы? Днём Хосок смеялся, отправлял увлечённой делами группы менеджеру ничего не значащие сообщения и получал такие же ничего не значащие ответы, от которых сердце продолжало жалобно биться об ребра, будто птица, пытающаяся выломать прутья клетки. Жаль только, что такие же сообщения от менеджера получали ещё шесть человек. Хосок не был о с о б е н н ы м. Хосок был лишь одним из [семи хорошеньких стажёров]. Менеджер продолжала пахнуть до одури хорошо, и ночью Хосок скулил, стискивая челюстями подушку, и чувствовал тёплую влагу на внутренней стороне бедра, появлявшуюся стоило вспомнить строгое лицо менеджера, представляя, как та берёт танцора прямо на новой кровати, нетерпеливо подхватив ладонями под колени и остервенело вколачивая податливое тело в матрас. В реальности Хосоку казалось, что его эмоциональный предел был достигнут, когда растрёпанная после пробежки по главным офисам национальных каналов менеджер радостно потрепала его по плечу. Запомнилось всё. К а ж д а я деталь. То, [как кратко напряглось сильное плечо, когда девушка уверенным, но бессознательным движением вскинула левую руку]. То, [как слегка согнулись лодочкой длинные пальцы, идеально повторяя форму мужского плеча]. То, [как она на мгновение развернулась, сия счастливой улыбкой глубоких серых глаз]. Хосоку кажется, что кожа на плече до сих пор хранит тепло подушечек пальцев, и это ненормально, а б с о л ю т н о, на сто двадцать процентов. «Ты только изводишь себя…» — сокрушается Намджун, картинно покачивая головой и надежно прижимая Хосока сильной рукой к такому же сильному боку. Танцор устало стирает дыры вражеского взгляда розовым веками и старается сосредоточится на том, как мерно поднимаются и опускаются рёбра лидера: дыры до сих пор показывают смеющегося Тэхёна на руках менеджера — безобидная забава «Пол — это лава» приобрела неожиданное развитие событий. — «Она никого из них не пометила, даже знаков в открытую не подавала…» Хосок скрывает тонкими ресницами расстроенный взгляд, когда менеджер осторожно подбрасывает взвизгнувшего вокалиста, кокетливо обвившего шею девушки длинным пальцами, сделав вид, что готова выронить. Хосок старается представить, каково это носить метку, принадлежать другому сердцу — это ответственный выбор, и Хосок сделал его неправильно, н е в з а и м н о. Лучше никак, думает танцор, чем так, когда две пары широких ладоней беспардонно пытаются пробраться под джинсы и истерзанную стиркой футболку. Хосоку страшно и истерично хочется вернуться туда, где ребята обсуждают завтрашнюю репетицию, а менеджер вертится на барном стуле, поджав под себя босые ноги и смяв вельветовый пиджак. Альфы, фырча раззадоренным зверьем, перекидываются пьяными фразами и фиксируют запястья Хосока над его головой, грубые пальцы одного задирают спасительную ткань, больно выкручивая розоватый сосок. Отчаянные ругательства тонут во влажной ладони, а следом хмельное дыхание обдаёт ссаженную щёку: «Будешь орать, куколка, испортим личико!» И Хосок послушно умолкает, заметив сверкнувшее в тусклом свете гаснувшего фонаря лезвие, и пытается вспомнить тепло пальцев менеджера. Руки старшего со странным мускусным запахом спускают джинсы до дрожащих коленок. Хосок всхлипывает, потом ещё раз и ещё, потому что у менеджера были гладкие подушечки пальцев, а поверхность стены шероховатая, царапается и пахнет помоями. Кожа покрывается мурашками от разницы температур и требовательных прикосновений ко внутренней стороне бедра. Телефон разрывается от трезвона всего в паре метров, а на дисплее фотографию спящего Юнги сменяет самодовольная улыбка Джина. Слёзы скатываются по щекам, оставляя влажные дорожки, и срываются с острого подбородка, разбиваясь оземь. Хосок хочет ещё хоть раз услышать голос менеджера, даже если это будет последнее, что он услышит в своей жизни, только не эти пошлые отвратительные комплименты, которые каплями слюны оседают на оголенных участках кожи. Он не сразу осознаёт что произошло: исчезают сальные пальцы, сдавливавшие запястья танцора чернильными кляксами наливающихся синяков, раздаётся короткий вскрик, а затем хрип. Хосок зажмуривается, когда в нос бьёт терпкий металлический запах, а потом тёплые подушечки пальцев очерчивают контур его лица. Аромат табака и ванили затапливает окружающее пространство, окутывает с ног до головы солнечным светом, укрывает щитом. «Если вы ещё раз посмеете приблизиться к моему омеге, на своих ногах не уйдёте…» — Хосок распахивает глаза, невидяще глядя на ненавистнический оскал, адресованный растянувшимся на асфальте альфам, пытающимся подняться и терпящим одну неудачу за другой. Побелевшие костяшки пальцев разукрашивают рубиновые капли, а прищуренные серые глаза сверкают сталью — альфа использует подавление. — «Ты в порядке, Хосок?» И она подхватывает его на руки так легко, словно омега ничего не весит, словно груз его горьких сожалений совершенно не волнует строгого менеджера. «Все будет хорошо, малыш…» — и тёплые подушечки пальцев выше локтя кажутся самым п р а в и л ь н ы м, что есть в этом неправильном мире. Хосок, краснея, ныряет тонким носом в ворот женского пальто и обвивает руками шею девушки, словно спасательный круг, тело обретает странную, но приятную лёгкость, а, может быть, это кислород покинул легкие? — «Я никогда не позволю, чтобы с моими мальчиками что-то случилось, чтобы с тобой что-то случилось…» Всю дорогу до общежития они согласовано молчат, и только Хосоку слышится, как предательски громко стучит собственное сердце. Альфа лишь единожды поводит носом, словно принюхиваясь, но ничего не говорит, и омега благодарен менеджеру. В общежитии, где допоздна горит свет и не смолкают голоса, Тэхён и Чонгук, сверкая красными от выплаканных слёз глазами, душат танцора в счастливых объятиях. Когда откуда-то сверху наваливается всхлипывающий Чимин, они все вместе валятся на пол и тугой узел сдавливающий грудь омеги наконец распускается. Менеджер дружески опирается на подставленное плечо обеспокоенного Джуна и облегченно улыбается, глядя на них сверху вниз. На взволнованное замечание Джина: «Менеджер, у тебя кровь…» девушка проводит по испачканным губам тыльной стороной ладони, стирая тёплую липкую кровь, словно след помады. По комнатам участники расходятся далеко за полночь, когда каждый получает от менеджера порцию внимания и заботы: даже суровый Юнги позволяет на несколько секунд вовлечь себя в объятия и, искренне надеюсь, что никто не наблюдает, втягивает носом аромат менеджера, зарывшись лицом в короткие тусклые пряди. Менеджер пахнет затухающим костром, ночной прохладой и д о м о м. Когда приходит очередь Намджуна, он не позволяет менеджеру отвертеться и обрабатывает сбитые костяшки перекисью, стараясь не слишком пялиться на наливающуюся синевой скулу. «Спасибо за то, что ты делаешь для стаи…» — произносит второй лидер, едва размыкая искусанные губы, чтобы было слышно только альфе, которая коротко усмехается, мимолётно морщась от боли. — «Мне страшно представить, что могло случится…» Менеджер прерывает его на полуслове тяжёлым взглядом из-под сведённых к переносице бровей, и Джун нервно сглатывает, когда девушка неожиданно сильно, но осторожно стискивает его пальцы своими: «Даже не думай корить себя, Джун, ты не виноват…» Репер возразить хочет, что виноват, ещё как виноват, однако он благодарно молчит, потому что его природа подсказывает: перед ним настоящий лидер, лидер который растерзает любого, кто посмеет угрожать их стае, и Намджун доволен с в о и м выбором. Менеджер разжимает пальцы и выпрямляется во весь рост, потягиваясь, — альфа поднимается следом и растягивает искусанные губы улыбкой, наткнувшись на благодарный взгляд лидера: [менеджер благодарит без слов.] Хосок ворочается в своей постели до двух двадцати двух, сминая пальцами цветастую простыню и раз за разом пытаясь вытиснуть из сознания искажённые желанием лица, а затем загадывает желание и выдергивает телефон из розетки. Номер менеджера находится предательски быстро: Хосок смотрит на него неуверенно, словно видит в первый раз, словно не проверяет телефон любую свободную минуту, надеясь увидеть его на дисплее. Пальцы взволнованно подрагивают, когда главный танцор прикладывает телефон к уху, вслух считая гудки. Менеджер берет трубку на третьем, и Хосок выдыхает в облегчении, когда хриплый со сна, привычно лишенный девичьей звонкости голос зевает: «Что-то случилось, Хосок? Тебе что-то нужно?» «Чтобы ты ещё раз назвала меня «малыш»…» — думает танцор, старательно разглядывая противоположную стену, словно настоящее произведение искусства, однако спрашивает. — «Я разбудил тебя, менеджер?» «Нет, конечно, нет…» — нагло врут на другом конце трубки, и Хосок пытается представить сонное выражения лица менеджера, обычно собранное и выражающее крайнюю степень сосредоточенности. — «Ты не можешь уснуть, я угадала?» Танцор тянет со своим ответом, поэтому прежде чем омега успевает вставить слово, девушка добавляет: «Т/И…» От неожиданности Хосок теряется окончательно, поэтому вместо задуманного «Не могла бы ты прийти ко мне?», смелости сказать которое он набирался несколько минут, изо рта вырывается удивлённое и совсем несмелое: «Что?» «Ты можешь звать меня «Т/И» вместо менеджера, скажи, если сейчас перехожу границы…» — голос альфы по другую сторону трубки лишается налёта сонливости, приобретая нотки беспокойства. Хосок чувствует, как колотится где-то в горле слабое сердце, остаётся только надеяться, что альфа вновь не услышит этот отчаянный стук, между дрожащими губами проскальзывает трусливое, пробное: «Т/И…» «Хочешь, чтобы я пришла?» — вопрос в лоб сбивает Хосока с ног, сбивает метафорически, однако ноги действительно теряют чувство веса, когда главный танцор, не веря своему счастью, соскальзывает со своей кровати, принимаясь нервно мерить шагами комнату. — «Хосок, если это слишком для тебя, я могу просто повесть трубку, и мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было…» И Хосок срывается, испуганно вскрикнув: «Нет, пожалуйста…», и добавляет тише, стараясь звучать уверенне: «Пожалуйста… Пожалуйста, ты нужна мне…» Тогда в динамике на несколько долгих секунд воцаряется тишина и заговорщически шуршат простыни. Хосок стискивает телефон до побледневших костяшек пальцев, когда деревянные половицы бокового коридора издают тихий скрип. На негнущихся ногах главный танцор приближается к закрытой двери, не отстраняя телефон ни на сантиметр и прислушиваясь. Звук затихает прямо на пороге его комнаты. «Впустишь меня?» — усмехаются одновременно темный дисплей телефона и живой веселящийся человек за закрытой дверью. Хосок кивает, забыв о том, что менеджер не сможет увидеть подобного жеста, и аккуратно, словно двигаясь по полю, полному мин, тянет на себя дверную ручку, замерев, чтобы полюбоваться тем, как вырисовываются из затопившей коридор темноты черты родного лица. Альфа, фыркнув, подаётся вперёд неожиданным рывком, и сухие обветренные губы буквально сминают разомкнутые в удивленном вздохе губы омеги поцелуем, а рука девушки уверенно обхватывает тонкую талию танцора, притягивая ближе к пышущему жаром телу. Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, и с глухим стуком падает на пол, пробуждая обоих от наваждения, в котором они оказались. Менеджер отстраняется, успев прихватить нижнюю губу омеги гладкими клыками, и внимательно прислушивается, убеждаясь, что никто из участников группы не проснулся, после чего осторожно претворяет дверь за своей спиной, выжидающе повернувшись к Хосоку и пытаясь прочесть его реакцию. «Что будем делать теперь?» — вопрос звучит слишком провокационно, учитывая, что Хосок до сих пор прижат к чужому разгоряченному телу столь плотно, что невозможно всунуть бумажный лист. Менеджер немного выше главного танцора, поэтому ему приходится задрать голову, чтобы встретить насмешливый, но одновременно заботливый взгляд серых глаз. За окном разражается яростью гроза, а внутри Хосока стремительно вспыхивают сухие дрова, разгораясь в пожар желания. — «Твой запах сводит меня с ума…» Вместо ответа Хосок обнимает ночную гостью за шею и, привстав на носочки, целует альфу со всей страстью, на которую способен. Хваленного терпения менеджера хватает ровно до того момента, когда Хосок запускает подрагивающие в возбуждении пальцы в волосы девушки, короткими ногтями царапая загривок. Издав сдавленный рык, альфа подхватывает хрупкого омегу под ягодицы, жадно стискивая пальцами аппетитную пятую точку танцора, умудрившегося оставить темнеющую метку на шее альфы. Хосок сдавленно охает, когда девушка рывком опускает его на не заправленную кровать, уютно устроившись между разведённых ног и покрывая укусами-поцелуями соблазнительно выглядывающие из-за ворота растянутой майки тонкие ключицы. Хосок успевает порадоваться тому, что до течки осталась целая неделя, и он находится в относительном сознании, когда горячие руки менеджера пробираются под одежду, стягивая совершенно лишние в данной обстановке предметы гардероба. Растянутая майка оказывается отброшена куда-то далеко, и обжигающие требовательными поцелуями губы девушки обхватывают чувствительный розоватый сосок, пока второй ласкают пальцы свободной руки. Хосок откидывает голову назад, задыхаясь от столь непривычных ощущений и только и успевая, что гладить сильные плечи альфы, чувствуя, как сексуально перекатываются под дрожащими пальцами тренированные мышцы. Участь выкинутой прочь майки постигает и домашние шорты — омегу выгибает дугой, когда ногти менеджера оставляют следы на нежной коже, и естественной смазки становится так много, что она пачкает простынь, стекая по внутренней стороне бедра. Альфа избавляется от столь мешающей шёлковой пижамы за пару секунду, и в каждом её движении сквозит спокойная уверенность напополам с животным возбуждением. Белья под ней о ж и д а е м о не оказывается. «У тебя есть…?» — растерянно бормочет танцор, приподнимаясь на локтях и расширившимися толи от удивления, толи от испуга глазами глядя на то, что так красноречиво терлось о его бедро, намекая на дальнейшее развитие событий. «Не забывай, что я альфа, малыш!» — возбуждённо шепчет девушка, прикусив мочку уха Хосока, который, перестав контролировать собственное тело, отчаянно трётся истекающим белёсой смазкой членом об окрепший жнил альфы, заставляя последнюю гортанно порыкивать от каждого движения его горячего гибкого тела. Проворные пальцы девушки, продолжавшей одной рукой ласкать набухший сосок, скользят в ложбинку между ягодиц, деликатно кружа вокруг нервно пульсирующего колечка мышц. «Я у тебя… первая?» — прервавшись на миг, интересуется менеджер, довольно наблюдая за раскрасневшимся и совершенно растерянным лицом Хосока, который при этих словах краснеет ещё больше, хотя казалось, что это уже не возможно, и стыдливо отводит взгляд. Девушка мягко, но властно берет его за подборок, заставляя посмотреть в серые глаза альфы. «Ты уверен, малыш? Обратной дороги не будет…»  Вспыхнувшая за окном молния выхватывает из темноты сосредоточенное выражение её лица, и светлые пряди, обрамляющие родное лицо, сияют свадебной фатой: [у Хосока перехватывает дыхание.] «Да…» — выталкивает он на выдохе, возвращая девушке доверчивый взгляд из-под вздрагивающих ресниц, и, приподняв дрожащие бедра, шире разводит обтянутые кожей коленки. — «Я хочу, чтобы это была ты… Т/И…» Менеджер склоняется над ним, благодарно целуя, и сплетает их языки в причудливом танце в то время, как крепкие пальцы постепенно растягивают девственное колечко мышц. Когда девушка подхватывает его под колени, Хосок сам тянется к ней за поцелуем, сильнее стискивая влажными ладонями сильные плечи. Первые толчки слишком болезненные, несмотря на наличие природной смазки, и Хосок всхлипывает, в отчаянии закусывая собственную ладонь и упираясь свободной рукой в высокую грудь девушки, толи стремясь оттолкнуть, толи, наоборот, притянуть ближе. Альфа неимоверным усилием воли заставляет себя остановиться, давая Хосоку возможностью привыкнуть и успокаивающе собирая губами солёную влагу с плотно сомкнутых век. Когда боль слегка отступает, давая почувствовать нечто совершенно новое, главный танцор едва заметно кивает, давая девушке разрешение продолжить, и менеджеру полностью сносит крышу: прихватив зубами пульсирующую жилку на шее омеги альфа безжалостно втрахивает вскрикивающего от каждого толчка Хосока в матрас, силой отводя его запястье от лица. «Хочу слышать тебя!» — рычит лидер, оголяя розоватую мякоть десён, и покрывает открытые участки кожи Хосока своими отметинами, чтобы видели, чтобы знали. — «Мой! Мой! Мой…» Омега выгибается, прижимаясь грудью к голой груди девушки, двигающейся в такт быстрым толчкам, и, не сдерживаясь, стонет во весь голос, царапая ногтями спину своей альфы. Перед глазами Хосока вспыхивают отголоски молний, а в ушах звенит гром, когда альфа, ещё больше ускорившись, делает несколько резких толчков, после чего, выйдя из него, изливается на подрагивающий живот, и это становится последней каплей. Хосок кончает несколько секунд спять, содрогаясь от требовательных прикосновений к колом стоящему члену. Мир вдруг теряет чёткость, распадается на пиксели, словно пиратская версия компьютерной игры, остаются только серые глаза напротив и тепло лежащего рядом тела, в которое он заворачивается, словно в одеяло, наощупь находя родное лицо и исследуя его, словно слепой: растянутые сытой улыбкой губы, озорно подрагивающие ресницы, трепещущие от глубокого дыхание крылья носа, — пальцы невольно подрагивают после пережитого оргазма. Т/И перехватывает их и прижимает к обветренным губам, по очереди целуя каждую подушечку, и Хосок забывает, как дышать, когда она, едва касаясь влажной кожи, ведёт ими вдоль острого подбородка, спускается по длинной шее и соскальзывает в ложбинку между двух высоких холмиков с тёмными ореолами сосков. Хосок не против п р о д о л ж е н и я. В пять двадцать два она говорит, что хочет поставить ему метку, а Хосок отвечает в тридцать, что хочет от неё щенков. Когда гроза за окном затихает, оба уже погружены в глубокий сон без сновидений, переплетя руки и ноги столь тесно, что невозможно понять, чьи кому принадлежат. На шее Хосока красуется свежая метка, которая завтра непременно станет новостью номер один, но сегодня она только символ любви: [менеджер же может иметь любимца, верно?]