мама!

      в груди непонятно сдавливает, стоит сознанию зацепиться за другого телепата. эмма хмурится, оповещает шоу и ожидает подвоха от судьбы. ведь так всегда, ведь не может всё длиться бесконечно. ведь жизнь ебанутая сучка, с которой шутки плохи. эмма только зубы стискивает, пока сознание в голове образ голубоглазого шатена вырисовывает.       эмма только выдыхает с облегчением, убеждаясь, что никто из ручных мутантов цру не пострадал, взгляд внимательный азазеля ловит. эмма к битве с тем металлокинетиком готовится, признавать не желая, что телепат отныне окажется по ту сторону баррикад. не этого ли ты хотела, фрост? не к этому ли стремилась? не ради этого ли оставила десять лет назад?       эмма жмурится только, кулаки стискивает и воспоминания перебирает, радуясь неожиданному отстранению шоу от себя. ему, впрочем, не до телепатки с её сентиментальными беспокойствами, он третью мировую развязывает, пока эмма вслушивается в легкий джаз, при мысли о танцах улыбаясь.       ей было двадцать, у неё первым заданием было мутантов новых отыскать. ей было двадцать, и она радовалась как ребенок возможности слинять из неуравновешенной германии в шумный нью-йорк с его антигитлеровскими плакатами, несбыточными надеждами и заглушающим мысли шумом. ей было двадцать, она сидела в парке, за маленькими детьми наблюдая, расправиться стараясь с ёкающим сердцем. не будет у неё такого, спасибо шоу за столь неожиданный подарок. ей было двадцать, и она впервые осознала, что не одна телепатка на земле, что есть ещё один, чья мутация не проявилась, но скоро даст о себе знать. ей было двадцать, а ему пять, и они столкнулись случайно, а любопытные голубые глаза малыша прочно обосновались в обледеневшем алмазном сердце.       она продолжала поиски, убедив себя в том, что не хочет видеть, как шоу измывается над четырнадцатилетним пацаном с управлением металлом способностями, на деле же втайне готовя собственного преемника, наследника трех крупных компаний и восходящего к аристократам британии рода. они встречались то тут, то там, играли, учились, рассказывали обо всем на свете; и то, что спустя два года знакомства он назвал её мамой, ничего не значило. совсем. она всё ещё могла вернуться обратно к шоу, бросив всех и вся, и продолжить их благое дело.       кого она, черт возьми, обманывала? никогда, никогда бы не смогла совершить такое. слишком привязалась, слишком полюбила, слишком увязла в собственно созданной иллюзии неосуществимой мечты. слишком её маленький чарли казался беззащитным пред жестоким миром (даже после его умелого манипулирования сознанием собственных родителей в желании оставить синюю мутантку у них дома). у него было все и ничего одновременно, совсем как у неё, а такие, как они, обязаны держаться вместе. она обучала его, привязывала к этикету и личным границам, рамкам, за которые не стоило выходить.       ей было двадцать девять, когда все полетело в тартарары, когда адово создание азазель пришло за ней от шоу с проверкой и приказом возвращаться. металлическая игрушка сбежала, захотела глотка свободы, и никто не смог бы найти его среди тысяч похожих. не без телепатической помощи. она только насмешливо фыркнула и вскинула идеальную белоснежную бровь, развалившись в кресле и рассматривая испещренное чернильными татуировками алое лицо из-под пышных ресниц. азазель ни единожды не подпадал под её чары, возвышаясь, само собой, в её глазах, но могла ли она доверять старому другу?       — тут ведь что-то происходит, верно?       — то, что тебя совершенно не касается, — огрызнулась эмма. азазель только хмыкнул.       — привязанности, моя дорогая, только делают хуже. любовь — слабость, тебе ли не знать?       — я не влюблена.       — не влюблена, — согласился азазель. — но л ю б и ш ь. это может стать проблемой.       — шоу стерилизовал меня, аз, — тихо шепчет эмма, отказываясь смотреть глаза в глаза. — чтобы убивать легче было. я... я монстр, у меня никогда не будет семьи, детей.       — тогда ты должна быть готова, что он окажется по другую сторону баррикад, — азазель присаживается против неё на корточки, аккуратно поворачивая её голову к себе за подбородок. эмма смотрит болезненно, слезы жгут, закрывая обзор, размывают фигуру друга, но эмма чувствует, как грустно он улыбается. — ты будешь к этому готова, эмма?       нет, абсолютно нет. её мир развалится на кусочки, её сердце разобьется как дурацкая хрустальная ваза, её жизнь окажется бессмысленной. она только кивает нисколько не поверившему ей азазелю. азазель утирает слезу со щеки, подается вперед и крепко обнимает, утыкается носом в волосы и шепчет.       — тебе придется сделать это, моя дорогая. тебе придется отпустить своего ребенка, как бы ни было больно. шоу оказал тебе услугу, о которой ты не просила, но... неужели ты хочешь, чтобы он попал в его руки?       — мне нужно попрощаться, — бормочет эмма в грудь азазелю, тот кивает.       — ты не скажешь его имя?       — он телепат, — эмма слабо улыбается. — он добьется многого, вот увидишь. и однажды ты услышишь о нем.       — буду с нетерпением ждать нашей встречи, — азазель белозубо улыбается, выходит прочь из комнаты, прикрывая дверь. эмма подскакивает к дубовому столу, выуживает из недр бумагу и ручку, строчит письмо, оставляя на конверте след от алой помады, и кладет внутрь подарок, который собиралась подарить на рождество. её чарли был безума от пресли. слезы текут по лицу, когда она, отрывая от сердца кусок за куском, тихо свистит, призывая азазеля, отдает письмо с подарком и называет адрес. уэстчестер, нью-йорк. азазель — единственный, кто будет знать о её чарли, единственный, кому эмма верит безоговорочно, единственный верный друг.       они сидят в самолете цру, по бокам от неё — грузные агенты, чьи неинтересные пошлые мыслишки о ней вызывают легкую мигрень, напротив — та агентесса, мойра, кажется, что недоверчиво перебирает варианты последующих действий шоу, металлический четырнадцатилетний мальчишка, старая игрушка шоу, ведущая себя как взрослый, монстр, ищущий способ отомстить за свое создание, и всё те же любопытные голубые глаза, чей разум шарится в её голове, пытаясь узнать что-то дополнительное о планах шоу. может, эмма ошиблась и на деле мигрень у неё именно из-за этих голубых глаз? с трудом верится, его проникновение напоминает дуновение легкого ветерка, укутывает в воздушное облако и деликатно перебирает, как книжки в старинной библиотеке. эмма усмехается метафоре, вспоминая бережное отношение её чарли ко всем этим старым талмудам в собственном поместье.       — если ты думаешь, что мы не остановим шоу, глубоко ошибаешься, — едва не рычит металлический... эрик, да. эмма стреляет глазами в сторону едва закатившего собственные чарли и тщетно старается сдержать улыбку во все лицо.       — перестань.       — а что я сделала не так?       — ты прекрасно знаешь, как он относится к этому всему.       — ох, мой мальчик по уши влюбился. вы хоть предохраняетесь? хотя, да, ты абсолютно прав, он выглядит как сошедший с небес бог секса.       — мама!       эмма только отворачивается к окну, безумно довольная жизнью, собой и своим сыном. её мальчик вырос, но остался таким, каким она запомнила его, — милым, добрым, готовым прийти на помощь, милосердным, терпеливым и ужасно смущающимся любых проявлений пошлости, какой бы и от кого бы та ни исходила. эмма может с уверенностью вручить себе премию «мама года», откинуться на спинку сиденья и пожелать своему ребенку скорейшей победы над шоу.       ведь всё же правильно они с азазелем сделали, не отдав её чарли шоу. неизвестно, каким бы неуравновешенным психопатом он мог стать.       — ты не могла бы думать потише?       — у твоей матери за десять лет в жизни никакой радости, дай насладиться воссоединением семьи. ты приведешь своего ухажера на знакомство с родителями или мне уже начать угрожать кровавой расправой, если он обидит тебя?       — мама!