All The Things He Said

      Прогрессирующее государство. Так говорят в новостях; ещё что-то вскользь упоминают про демократию, правовое равенство и толерантность, ведь это время нового поколения, когда молодёжи все двери открыты. — Такая явная ложь, — бурчит Минхо, что лежит, укутавшись в мягкое одеяло, и нежится в накаченных руках Чанбина, который согласно хмыкает, подтверждая правоту парня, и целует его в висок.       В этих новостях столько вранья, что слушать уже тошно, но слушать приходится, ибо мысли об открытых отношениях не дают обоим покоя, — ну, а кто не хочет кричать о своём счастье? Или хотя бы рассказать своим близким, — неужели это так сложно? — Чанбин, — осторожно зовёт Минхо, нажимая кнопку на пульте, дабы заткнуть эти гнилые речи в эфире, и тычется носом в чужую, такую чувствительную шею. — Да? — Со отрывается от своих немного топящих мыслей и кончиками пальцев убирает упавшую чёлку с тёмных глаз его парня. — Опять думаешь об этом? — А ты? Разве нет? — Да, но… Можно я тебя немного отвлеку?       Действия Ли всегда имеют такое свойство, которое полностью обезоруживает младшего, но он никогда не против этого, потому и сейчас он кивает, помогая тому перевернуться под одеялом и сесть на его бёдра, нежно поглаживая оголённую кожу своими немного грубоватыми руками, проводя тыльной стороной кисти от талии и до согнутых колен, оставляя после себя следы в виде разбегающихся мурашек по всему телу. Минхо упирается руками в широкие плечи и наклоняется, чтобы оставить чувственное касание на припухших от частых поцелуев губах своими, двигает ими уже привычно так, по-родному, немного улыбается в поцелуй и язычком обводит контуры, отстраняется. Казалось бы, он играет, но нет — озорство пропадает с его лица, когда он замечает в чуть прикрытых глазах Ли ещё до конца не ушедшую серьёзность. — В чём дело, котёнок? — удивляется немного Чанбин, накрывая розовую щёчку ладонью и успокаивающе водит большим пальцем. — Бин, я знаю, что мы уже тысячу раз обсуждали всё это, но послушай, что я тебе скажу. Мне всё равно, что думают окружающие, плевать я хотел на их осуждение. Если нам суждено веками бегать от их порицания, то я готов это делать, лишь бы вместе с тобой, понимаешь? Большего чуда, чем встреча с тобой, мне не нужно, а остальное — мелочи, с которыми мы справимся. — Я понимаю, Минхо, — произносит Со, чувствуя, как старший перехватывает его ладони и пальцы сплетает, выказывая моральную поддержку, ибо чует же, что парню есть, что сказать. — Я вчера решил начать с малого и сказал о нас сестре. Догадываешься о её реакции?       Ли только хмыкает, потому что тут и догадываться нечего, всё и так понятно. — «Ты просто заблуждаешься. Пройдёт время, и ты одумаешься», — хором скандируют они, горько улыбаясь, эту уже зазубренную фразу. — Я не стал ей ничего доказывать, не вижу в этом смысла, просто ушёл сюда. Тут-то меня никто осуждать не будет. — Конечно, разве могу я тебя осуждать за то, что ты со мной? — тихий смех Ли, и спустя мгновение он уже жмётся своей грудью к телу младшего, вновь сминая его губы, не заостряя внимания на нежностях, на этот раз точно уничтожая своими действиями всю серьёзность из мыслей обоих.       Тихие вздохи, сопровождающие поцелуи и ласкающие прикосновения, со временем сменяются звонким постаныванием, когда Минхо полностью отдаёт себя во владение Чанбина, который, не теряя своей нежности, движется глубоко и плавно, заполняя собой не только тело старшего, но и все его мысли, чувства; сам полностью отдаётся ему, дарит чарующие лёгкие поцелуи и оставляет следы своего собственничества в тех местах, где вряд ли могут заметить любопытные взгляды. Тепло одеяла заменяют разгорячённые тела, которые ни на секунду не отстраняются друг от друга, боясь пропустить холодное дуновение, что будет означать лишь отсутствие партнёра. — Чанбин… — с тяжёлым выдохом зовёт старший, заставляя того открыть глаза и перехватить мутный взгляд. — Я люблю тебя любым, и ты это знаешь. — Конечно, — Бин крепко сжимает стройную талию, удерживая Ли ровно на своих бёдрах и помогая ему медленно двигаться. — Моё место где угодно, но рядом с тобой.       С трудом закончив фразу, Со резким движением меняет позиции, жадно вжимая любимое тело между собой и влажной постелью, ускоряя ритм и заставляя Минхо задыхаться от такой смены настроения, поэтому он едва не кричит, стискивая пальцы на напрягшихся плечах, стараясь сквозь стоны назвать имя любимого. — Котёнок, тебе пора? — Чанбин нежно обводит пальчиками контуры лица Минхо, что млеет, лёжа на вздымающейся груди младшего. — Угу, — нехотя отзывается Ли, хотя это больше похоже на недовольное «мур». — Тогда собирайся, иначе твоя мать мне голову оторвёт. — Она её оторвёт только если узнает, чем мы тут с тобой занимаемся. Я не хочу уходить, Бини. Там я просто существую, а с тобой — живу. Разве это плохо? — Это хорошо, вот только никто понять этого не хочет.       К сожалению, так и есть, но выбора всё равно толком нет, как и обычно, поэтому Чанбин провожает Минхо до двери, обещая, что всегда будет ждать его здесь, в их личном пристанище, где никто не смеет их тронуть хотя бы просто по незнанию об этом месте, где искренние чувства выжигают до тла все ничтожные мысли, где всем плевать на мир вне стен этой небольшой квартирки.       Как только Ли покидает квартиру, на Чанбина снова накатывают мысли, от которых ему так старательно помогали избавиться с час назад, и теперь приходится перебарывать желание вновь включить телевизор, чтобы не впасть окончательно в поглощающую депрессию. Он включает музыку совсем тихо, но уверен на все сто процентов, что у Минхо сейчас эта же песня играет в наушниках на полную мощь, заглушая голоса извне. Горячий чай помогает «протрезветь», но лишь на короткое время, а потом Со ложится лицом на прохладную поверхность стола, поддаваясь потоку не сменных фраз в голове.       «Я серьёзно влип, одержим уже им. Такое ощущение, что мы встречаемся не год, а лишь месяц, и мне нужна помощь, я хочу поговорить с кем-нибудь, ведь из-за того, что рядом с Минхо я будто бы прозрел, стал наконец-то живым. Если бы мне раньше сказали, что это возможно, то я скорее всего не поверил бы. Это медленный яд, это сводит с ума».       Собственные мысли не позволяют насладиться счастьем, которое далось таким тяжким трудом. Чанбин чувствует себя загнанно, будто он в клетке, сидит в самом углу, и на него смотрят как на редкого зверя, что стремится вырваться наружу.       Совершенно невозможно отвлечься даже от разговора матери, чей беззаботный лепет не в силах оторвать Минхо от идентичных чанбиновых мыслей, даже начинает раздражать, а особенно тогда, когда она начинает пересказывать сегодняшние новости, добавляя личные комментарии. Она ведь совершенно не понимает, насколько глубоко ранит собственного сына, что старается удержать свои слёзы, так и норовящих упасть на чистый пол. Единственное, что отвлекает Ли, это внезапное сообщение от собственного парня, и, лишь начав читать, он обмирает всем телом.       «Давай сбежим. Я хочу оказаться там, где нет никого кроме нас, там, где мы могли бы дать волю нашим чувствам. Я хочу сбежать с тобой туда, где солнце озарит наши лица, а дождь смоет стыд. Я схожу с ума, но не могу без тебя. Без тебя я — не я, без тебя меня нет. Это правда, а не бред.»       Тут уж сердце Минхо не выдерживает, а поток слёз затапливает душу и водопадом льётся на пол. Все написанные слова отчётливо звучат в голове, пока мать зовёт отчаянно, а ответить сил совершенно нет, потому что все эмоции, страхи внезапно рвутся наружу, хочется кричать, но в горле пересыхает, однако Ли находит в себе силы, упав на колени, перехватить испуганный взгляд такой родной женщины, но постепенно разбивающей сердце. — Мама, взгляни на меня, скажи, что ты видишь? Да, я схожу с ума. Скажи, буду ли я когда-нибудь свободен или уже преступил черту? — Минхо, что случилось? — женщина пытается подойти к сыну, но тот лишь рывком встаёт, пятясь назад, ибо знает, что после дальнейших слов мама сама отшатнётся. — Мама, я люблю его.       Слова в пустоту. Именно поэтому Минхо уже в следующее мгновение подхватывает рюкзак и несётся вниз по ступенькам, сквозь слёзы набирает сообщение Чанбину: «Жду тебя у нашего парка». Улица встречает сильным дождём, что смешивается со слезами на лице, которые даже вытирать больше смысла нет, поэтому шаги сменяет резкий бег, преодолевая падения и игнорируя ругательства задетых прохожих и взрывающийся от звонков телефон в кармане, Ли несётся к тому самому месту, где эти двое в своё время случайно встретились.       Прочитав ответ, Чанбин срывается с места, гремя ключами в двери, запирая навсегда их тайное место. Ему повторять дважды не надо, да и в ответе ему сомневаться не пришлось. Гулкие шаги по ступеням будто бы прощаются с домом и оповещают о последнем пути. Все мысли теперь только об одном: Минхо. Он может попробовать притвориться, забыть и забыться, но он сходит с ума, и это не выходит из головы. Спеша на встречу, Чанбин пытается мысленно пересчитать всю наличку, что распихана по разным карманам, и сбережения на карте, ведь эта мысль о побеге не в первый раз посещает голову, значит, накопления соответствующие.       Пешеходный переход, скользкие, грязные улицы, поворот за поворотом, мимо обшарпанных домов сквозь ливневые струи, скрываясь за тонкой тканью капюшона, и вот уже перед глазами тот самый парк. Независимо от дождя, здесь всё ещё много суетливых людей, что усложняет задачу найти любимого, но тот обессилено виснет на плечах, пытаясь отдышаться и откашляться. — Вдох-выдох, Минхо, — Со заботливо подхватывает парня. — Всё хорошо, я рядом. — Мы сошли с ума, Чанбин, мы определённо чокнулись. — Может и так, но я не хочу всю оставшуюся жизнь существовать без тебя. Ты готов? Нам пора.       Со дёргает едва успевшего перевести дух Минхо, но тот остаётся стоять на месте, останавливая парня, что смотрит немного изумлённо, но терпеливо ждёт дальнейших действий. — Они должны увидеть, что мы есть среди серого общества.       С этими словами Ли перехватывает талию Чанбина, протискивая руку под его набитым рюкзаком, и прижимает к себе, впиваясь в мягкие губы, которые мгновенно раскрываются навстречу поцелую. Отклика окружающих долго ждать не приходится, ибо отовсюду начинают раздаваться шокированные восклицания, привычное порицание и удивлённые вздохи, кто-то даже остановился, дабы поглазеть на парочку, что переходит все границы дозволенного. Страха больше нет, остаётся лишь апатия и единственное светлое чувство — любовь, которая незаслуженно осуждается обществом. Минхо целует чувственно, как он всегда делал это в их личном месте, выставляя все чувства напоказ, но теперь не только для Чанбина, но и для возмущённых прохожих.       Теперь они осознают всё, что ранее тайником и тяжёлым грузом покоилось в глубине души, каждый знает о мыслях друг друга, поэтому они синхронно отстраняются, смотрят друг на друга понимающе, кивают и, обводя дерзким взглядом любопытных людишек, срываются с места, оставляя за собой лишь постепенно исчезающий образ. — Нас ждёт долгая дорога, — озвучивает общую мысль Чанбин под стук колёс набирающего скорость поезда, и запирает дверь в купе. — Плевать. Теперь мы можем быть свободны.