Привычка видеть смерть.

      Мёртвые должны оставаться мёртвыми,       Небо было непроглядным, застланным грязными чёрными тучами, будто бы ограждающими людей от прекрасного мерцания звёзд. Они не заслужили, им не до этого.       Сотни глаз устремлены на огромное кострище, собранное из тысячи тел полёгших солдат. Плоть горит, пузырится и выпускает из лопающейся кожи уже неживую кровь, сразу же скручивающуюся и испаряющуюся в высоком столбе дыма. Подойти ближе, чем на три метра, опасно - нагретые кости хрустят и прыгают вон из пламени.

Чтобы живые могли жить дальше.

      Омерзительный, пробирающий до болезненной дрожи, запах горелых тел вызывает тошноту.       Давясь слезами, Саша Браус, вечно весёлая и всегда голодная Картофельная Девочка, надрывает связки, опираясь на недалёкое дерево. Она не ела уже несколько дней, желудок пустой. Но рвотные спазмы не прекращаются и рвут изнутри, заставляя скорчиться и выпустить из себя последние соки, будь то желчь или кровь. Хотя, скорее это будут кишки. - Конни, - завывает она в перерыве между очередным тошнотворным порывом и рвущимся истеричным криком.       Испаряющаяся кровь оседает в воздухе и смердящим туманом кутает глазные яблоки, пробирается в ноздри, уши, заставляет кашлять и лить едкие слёзы.       Жану уже не удаётся ничего увидеть через густую пелену слёз, они никак не прекращаются. Он сидит на охладевшей сырой земле, уткнувшись искривившимся лицом в колени. Кажется, пальцы вот-вот вырвут волосы вместе с корнем или, куда хуже, вместе с кожей головы, словно разрезной скальп. Кирштайну до удушения больно, но он всё равно кусает губы, клыками протыкая кожу и позволяя смешанным с кровью слезам растекаться по подбородку. Он готов вцепиться зубами в свою руку, лишь бы не высвободить истошный крик раненного зверья. - Йегерь, мать твою, - хрипит он, сквозь пальцы смотря на размытое пламя, - Микаса...       Но сейчас такое время, всё наоборот -       Капрал жмёт кулаки до побеления костяшек, онемения пальцев, впивается ногтями во внутреннюю сторону ладоней. Если бы не было душераздирающих криков, тяжёлых молебных рыданий, гнусных оскорблений со стороны солдат и остального шума, можно было услышать, как старательно скрипят его зубы. В серых глазах - огонь.

Живые завидуют мертвецам.

      Здесь присутствуют все: немногочисленные остатки разведовательного корпуса, израненные и еле живые солдаты из гарнизона, и даже отряды конной полиции. Всех собрала смерть. Сил уже не осталось даже на возмущения по поводу могил. Почему тела их друзей сжигают, а не хоронят, чтобы оставить хоть какое-то упоминание о них? Никто не может дать ответа, но каждый подозревает, в чём причина - защищённой земли осталось слишком мало даже для живых, не говоря о мёртвых.       Леви хмурится и брезгливо зажимает нос, желудок просится наружу. Он рыщет глазами в толпе - надо отвлечься, а иначе мысли заведут его в тупик и выхода уже не будет.       Взгляд цепляется за светлую макушку, наполовину скрытую несколькими довольно взрослыми солдатами. Капрал не видит лица кадета, но уверен - его раскрасневшиеся глаза не держат соли, а вместо связной речи - надрывный скулёж.       Мужчина решается пойти за Армином, только когда он поворачивается и стремительно покидает многолюдный пустырь, направляясь в сторону нежилой деревни. И хорошо - дальше запах горящих трупов успокаивается, и свежий воздух, сродни глотку холодной воды в летний зной, начинает успокаивать. Если в такой ситуации это вообще возможно.       Арлерт идёт быстро, но, что удивительно для капрала, так и не срывается на бег. Его шаги ритмичны и не сбивчивы. Игнорируя яркую пульсирующую боль в мышцах и суставах, Аккерману приходится ускориться, чтобы нагнать шустрого кадета.       Темнота становится физически ощущаемой, тени имеют вес и застывают в воздухе. Черноволосому мужчине практически не видно дороги, он пытается не потерять из виду развивающийся зелёный плащ с крыльями свободы.       Свободы у них, на самом деле, никакой. Лишь руки по локоть в крови.       Леви, наконец, оказывается близко и сворачивает в переулок за юношей. Кадет стоит к нему спиной, копошась возле своей лошади, что ранее привязал к торчащей из земли балке. - Арлерт, хватит сбегать и ныть в подушку.       У мужчины низкий голос, который, как всегда, полон какого-то демонстративного безразличия. Слова отскакивают от стен, стратег выпрямляет спину и поворачивается к командиру.       Капрал застывает на месте, словно приросший к водянистой грязи под ногами. Сам факт того, что ботинки придётся чистить до отслоения кожи на пальцах, его не волнует. - Что с тобой? - он упирается взглядом в мальчишку, едва сдерживая неожиданное волнение, вставшее поперёк горла. - Вы о чём?       На бледном, практически белом, никак не румяном и не раскрасневшимся от слёз, лице не читается ничего. Совсем ничего. Ни горечи, ни сожаления, ни вскипающей злости. Аккерман впервые видит такой пустой взгляд у этого кадета. И это безразличие наводит дрожь. - Почему ты так спокоен?       Из-за густых, чуть сведённых вместе бровей, глаза, будто потерявшие весь свой прекрасный голубой оттенок, смотрят в ответ, в упор - так, как Армин никогда бы не решился посмотреть на своего командира. Но он это делает. - Я просто привык.       В лицо ударяет холодный поток ветра, в котором Леви до сих пор улавливает отвратный смрад кровяных углей. Кажется, что в животе кишки переплетаются между собой и плетут паучьи узоры.       Черноволосый думает, что ослышался. Но человек, стоящий перед ним, не с детским вожделением, а с отречением смотрит прямо в душу. - Невозможно, - мужчина мотает головой медленно, не веря откровенному бреду, - Живой человек никогда не сможет привыкнуть к смерти.       Эрен и Микаса, Криста и Конни, Бертольт и Райнер, Энни и Имир, Марко...       Аккерман сжимает кулаки и чувствует больное покалывание где-то в груди. Это тревога. Он не может спокойно принять дрянной правды, что вечно улыбающийся, ноющий, маленький Армин Арлерт, кадет из 104-го корпуса, свыкся со смертью тех, с кем жил под одной крышей и ел чуть ли не из одной тарелки. Этот сопляк даже посмотреть на него не мог, не краснея!       А сейчас стоит ровно, будто совсем без чувств, и вкрадчиво отвечает: - Тогда я давно уже мёртв. - Придурок! - Леви опускает к чёрту формальности, срывается и отвешивает разведчику злую пощёчину. Воздух рассекает хлопок и его злое шипение.       Мужчина не дожидается реакции, толкает кадета в стену, от чего тот беззвучно, но с силой бьётся головой о кирпичную укладку. Капрал прижимает солдата в упор, яростно цепляется пальцами за воротник, но Армин поднимает голову и из-под прилипших ко лбу волос снова смотрит на командира безо всяких эмоций. Будто душу жжёт. - Мне начинает казаться, что я умер вместе с ними, - честно признаёт светловолосый, упорно не отводя взгляда.       До этого момента Аккерман даже не замечал, как сильно изменился этот ребёнок, - хотя, после всех тех ужасов, что творились, ребёнком назвать его - преступно. Армин вытянулся, стал уже на пол головы выше самого капрала, выровнял осанку и осунувшиеся плечи. Он отрастил волосы, что сейчас смердили пропитанным смертью дымом, и убрал их в короткий хвост. А ребяческие, милые, - мужчина, действительно, так считал, - щёки сменились отточенными скулами. - Пацан, не дури. Ты жив, а иначе, чего мне тут стоять?       Леви в сердцах ругает себя в голове, он оплошал. Командир, что должен был следить не только за физическим, но и за моральным состоянием своих подчинённых, упустил из вида упрямого, - как не прискорбно, перенялось от Эрена, - солнечного мальчишку, что стремительно превращается в жалкое подобие человека. - А для чего я жив? - монотонный голос Армина похож на те иллюзорные воплощения мертвецов, что черноволосый постоянно видит в своих кошмарах. По позвоночнику бежит холод, - От моих друзей остались только угли, да могильные плиты.       Аккерман винит себя в том, что не углядел за этим разведчиком, позволил ему остаться в одиночестве. Может, если бы он раскрыл все карты раньше, то всё сложилось по-другому?       Капрал, действительно, очень замкнут и нелюдим, но всё равно понимает, что сейчас самый неподходящий момент для подобного рода признаний. И всё равно прижимается своим лбом к чужому и сквозь зубы рвёт шёпот: - Для меня. Живи только для меня, будто я - единственное, что у тебя есть и когда-то было, - мужчина клонит голову и заглядывает в посеревшие глаза юноши, будто пытаясь отыскать в них жизнь, - Не смей умирать лишь потому, что посвятил себя друзьям. Они мертвы, Арлерт. Каждую ночь засыпай и каждое утро просыпайся через силу. Если тебе нужна какая-то цель, то я буду этой целью. Живи ради меня. Пожалуйста, Армин, живи ради меня.       Касание холодных губ было больше похоже на нелепое рукопожатие или случайное столкновение плечом к плечу, но не на поцелуй. Слишком неаккуратно и сухо, будто вместо кадета, и в правду, стоит обездвиженный мертвяк.       Армин поворачивает голову в сторону и выводит вперёд ладонь, чем заставляет командира вернуть личное пространство. Капрал отходит на шаг, с непонятным выражением глядя на кадета. - Капрал, - голос, как и взгляд, равнодушен, от чего становится противно и скользко. А ведь раньше, Аккерман хорошо запомнил, мальчишка обращался к нему, стесняясь, с восторгом, - Не создавайте лишних проблем.       Леви хмурится, но глаза его не выдают злости, лишь постыдное замешательство и тяжёлую обеспокоенность. Он открывает рот, намереваясь хоть что-то сказать, - не может же их разговор оборваться вот так, - но лишь плотнее сжимает зубы до неприятного лязга челюсти.       Капралу ничего не остаётся, как смотреть на кадета, который садится на свою лошадь и, ни разу не обернувшись, скрывается в ночи. Он провожает взглядом не ребёнка, а взрослого, но уже сломавшегося мужчину, чьи светлые крылья давным-давно оборвались и сгорели.       Холодная кирпичная укладка принимает на себя глухой удар, Леви бешено рычит и снова бьёт кулаком, раздирая кожу до мяса. - Дерьмо! - он кричит, сдавленно и ущемлёно, припадает к стене спиной и запрокидывает голову вверх. Чернота неба, кажется, никогда не уступит солнечному свету.       На губах щипает фантомное ощущение дикого холода. Капрал уже не уверен, что человек, только что стоявший перед ним, не горел вместе с остальными телами на массовом кострище. Армин, и в правду, был мёртв.       Мужчина сидит на земле, впервые не понимая, что делать дальше. Незнакомое чувство оказывается слишком пугающим, от чего хочется сжаться в комок и, как самый трусливый зверь, спрятаться, зарыться в землю.       Он не двигается, смотрит куда-то себе под ноги, а видит другое - глаза, голубые и солнечные глаза, что утыкаются в пол каждый раз, когда он проходит мимо. Он видит подрагивающие пальцы, когда наклоняется к мальчишке проверить правильность документов. Он отчётливо слышит дрожь в голосе, когда Армин отдаёт честь и докладывает о какой-то несусветной чуши; видит все взгляды мельком, что разведчик бросает на него в столовой, в коридоре и даже в кабинете главнокомандующего.       "Я не мог всё неправильно понять", - в который раз Леви прокручивает в голове, - "Не мог."       Командир не знает, сколько проходит времени. Его кожа, кажется, скоро покроется инеем, так яро дует заледенелый ветер.       Он поднимает голову, только когда из-за поворота появляется Ханджи и, присаживаясь рядом, хрипит: - Я тебя уже обыскалась.       Она бледная, с уставшими мешками, только глаза красные выдают - плакала долго. Девушка держит в руках большую грязную фляжку и суёт разведчику, будто бы разделяя горе надвое. Леви делает несколько небольших глотков и кривится от крепости ужасного на вкус пойла. - Думала, ты будешь говорить речь. Что смерти не напрасны и нас обязательно ждёт победа, - вымотанная, Зое смотрит на друга. - А смысла нет.       Аккерман ухмыляется ужасному чувству безысходности и поднимается на отёкшие конечности.       Для него нет смысла, выиграет человечество или проиграет. Он уже не знает, что делать. Он запутался, потерялся и не хочет искать выхода.       Учёная смотрит с волнением и испуганно провожает взглядом фигуру капрала, когда он, на ходу допивая содержимое фляги, выносит приговор: - Мы все умрём.