последствия необратимы.

Удар ногой настигает его прямо в живот, за ним ещё один. Тодороки сжимается, закрываясь руками, но толку — нападающих много, и бьют они, не щадя сил. Да и что он может сделать, лёжа на земле в позе эмбриона? Молиться, чтобы тело выдержало. И считать — это единственное, что позволяет оставаться в сознании. Смех и улюлюканья сверху ситуацию не красят — его мучители откровенно наслаждаются избиением. А их радость как магнитом тянет силы из Шото. Нанеся ещё с десяток ударов — кто ногами, кто руками — мучители, знатно обматерив свою жертву, неспешно уходят. А Тодороки боится дышать — в любой момент могут вернуться и добить. Но голоса отдаляются, пока, наконец, окончательно не растворяются вдали. Выждав немного, он открывает глаза. Нечеловеческим усилием садясь, Шото приваливается к холодной стене школы, охая от боли. Тёплая кровь заливает правый глаз, стекает по щеке и срываясь каплями, разбивается о пыльную землю. Парень, рвано закашливаясь, сплёвывает собственный зуб вместе со сгустками крови. Сегодня его избили сильнее, чем обычно. Но Тодороки уже привык. Если к такому вообще можно привыкнуть. С малых лет парень уяснил одну простую вещь — мир чётко делится на охотников и жертв. Одни нападают, другие не обороняются, а только и могут, что бежать, поджав хвосты. Либо бежишь ты, либо бегут от тебя, третьего не дано. Шото был уверен, что станет тем, кто сломает эту чёртову систему — это некое чуство «избранности» свойственно всем детям его возраста. Его сладкие мечты разбились о лёд вместе с носом каких-то четыре года назад. В первый день средней школы, когда он пришёл со шрамом. А ведь Шото был уверен, что тот, пусть и полученный не при самых радостных обстоятельствах, будет отличать его от остальных. Выделять из серой массы. И действительно, отличал — Тодороки получил пожизненное клеймо жертвы, и билет в преисподнюю в качестве бонуса. Тогда ему ясно дали понять, как просто пасть на самое дно. И в придачу запечатали выход — не выберешься, хоть до посинения карабкайся, стирая руки в кровь. Но Тодороки и не пытался — видел, какой плачевной может быть участь тех, кто пытается бороться. Сел себе на дно, обнял колени руками, да там и остался. И сидит по сей день. Шото закрывает глаза, продолжая считать, пока боль постепенно отступает. Рубашка, влажная от пота и крови, неприятно липнет к телу; от запаха у горла стоит плотный ком, и только подрагивающие веки говорят о том, что их владелец до сих пор жив, даже находясь в таком состоянии. Именно таким его и находит Кацуки. Ещё издали замечая парня, сидящего подле стены, Бакуго фыркает, и привычным движением перебрасывает сумку через школьный забор. Перемахивая через него сам, блондин, затолкав кулаки в тесные карманы школьных брюк, идёт к Тодороки. Он и сам не может обьяснить, какого чёрта вместо того, чтобы сразу после занятий идти домой, бродит некоторое время в окрестностях, подальше от родной школы. Первый раз, когда он наткнулся на него — хотел вмешаться в избиение, но вовремя устоял на месте. Влез — вынужден был бы занять одну из сторон. Пинать незнакомого парня действительно не хотелось, но получать вместе с ним не хотелось ещё больше. Поэтому Бакуго мирно наблюдал со стороны. Когда всё закончилось, чёрти зачем перемахнул через ограду и подошёл к избитому незнакомцу. Помогать не собирался, но и уйти, будто ничего не было, не мог — совесть, чтоб ей сдохнуть. Так и познакомились. И сейчас — Кацуки останавливается метрах в пяти от полумёртвого знакомого, кидает сумку на землю. Чиркает спичка, тёплый огонёк пляшет на её кончике. Запах сигаретного дыма заставляет Шото открыть глаза. С трудом фокусируя взгляд на Бакуго, Тодороки кашляет, и проводит рукавом пиджака по залитой кровью половине лица. Ткань моментально темнеет, впитывая вязкую жидкость. — Тьфу, блять. Смотреть противно. — Бакуго одним движением выуживает из сумки бутылку с водой, и бросает парню. Та глухо ударяется о землю, останавливаясь возле ноги. Тодороки не отвечает — сил не хватает. С трудом откручивая крышку, делает глоток, и, наливая немного на ладонь, промывает рассечённый лоб. Кацуки молча смотрит, выдыхая сизый дым. Обьяснил бы ему кто, что он творит. Спустя время, когда вода заканчивается, Тодороки кладёт пустую бутыль рядом, тихо кивая курильщику в знак благодарности. Становится немного легче, хотя рёбра всё ещё отзываются болью на каждый драгоценный вдох. Шото даже думать не хочет, как появится в таком виде дома. И если отцу с братом будет относительно всё равно, сестра достанет вопросами, поскольку спрятать такие повреждения как обычно, не получится. Он переводит взгляд на рукава рубашки, что тоже пропитались кровью — из-за побоев у него открылись едва затянувшиеся за сутки порезы. Короткие ранки оставляют характерные следы на светлой ткани. Как глуп стереотип о том, что режутся только девушки. Ведь боль все испытывают в одинаковой мере. — Почему ты просто не покончишь с собой? — будто о чём-то обыденном, спрашивает Кацуки. — Хотел. — выдыхает Тодороки. — И? Струсил? — Не твоё дело. — парень отворачивает голову от Бакуго, ловя болезненный импульс — на шее большой синяк. И Шото вдруг осмысливает значение выражения «дать по шее» — ведь первый удар пришёлся именно туда. — Зря. — усмехается Бакуго, бросая недокуренную сигарету под ноги. — Пиздят по-чёрному, мол, суицид — не выход. Ещё какой, блять, выход. Почти идеальный. — Тебе-то откуда знать? Ты явно не из жертв. — Хотел бы я, чтобы это было правдой. — Кацуки достаёт ещё одну сигарету, но тут же роняет её, заходясь в кашле. — Блядский дым. — А за что тебя? — Шото абсолютно неосторожен, и слегка наивен. Хотя, чего ещё ждать от парня, у которого был один-единственный друг за 16 лет, и то оказался, на проверку, фальшивым.  — Если б я знал, — Кацуки встаёт, прислоняясь к стене, и поднимает глаза на тёмное облако с рваными краями, что грозит разразиться дождём. — Это всё похоже на какую-то дьявольскую лотерею, где крутятся наши имена. И ты знаешь… Не нужна никакая причина, чтобы тебя отвергли. Необязательно быть хлюпиком, гиком, носить очки или брекеты. Выпадает твоё имя — тебя изгоняют. — Где-то я это слышал. — Молчал бы ты со своми догадками. — Ты странный. — Тодороки провожает разными глазами ту же тучу, что и Бакуго. — Сказал мне тот, кто позволяет себя ногами пиздить. Некоторое время они молчат. — Просто подумай: тебе всю жизнь светит только статус жертвы. Да кому вообще сдалась такая жизнь? — выплёвывает Кацуки, скрипя зубами не то от ярости, не то от чего ещё, и вдруг принимается рыться в сумке, будто вспомнив о чём-то важном. Тодороки внимательно следит за движениями парня, что невесть когда успел достать ещё одну сигарету. Не успевая подумать, сколько он выкуривает в день, Шото шарахается в стену — Кацуки резким движением достаёт из недр рюкзака пистолет. — Не спрашивай. — опережает Бакуго вопрос, что готов был сорваться с губ побитого. — Просто есть и всё. Подержав немного пистолет в одной руке, будто определяя его вес, парень снимает оружие с предохранителя, и демонстративно отодвигает назад затвор. Ухмыльнувшись, он кладёт оружие рядом с Тодороки. — Передумаешь — спрячь где-нибудь поблизости. — он подхватывает сумку, и неспешно удаляется в сторону забора, через который вновь успешно перемахивает, будто ничего и не было. Скрывается за зарослями, и только там пускается бегом, домой. С абсолютным чуством свободы и раскрепощения, будто вырвался из клетки, в которой жил последние года, а не подарил человеку пистолет. Нет ни вины, ни жалости к парню. Хочет — пусть стреляет, кому хуже-то будет? Не хочет — ну идиот, что сказать. Мир полон идиотов. Шото, как зачарованный, смотрит на оставленный Кацуки пистолет минут десять, а то и больше, не в силах оторвать взгляда от гладкого металла. Прямо перед ним — отчётливый шанс остановить это всё, перестать быть козлом отпущения. Остановить весь мир, всего лишь спустив курок. Тодороки берёт оружие. По ощущениям тяжелее, чем кажется на первый взгляд, а ещё оно удобно ложится в руку, становясь её своеобразным продолжением. Бакуго уже далеко, а школа пустует, поэтому глухой выстрел слышат только птицы, рядками рассевшиеся на деревьях.