Черное, белое, и все оттенки серого

      По опустевшему Малфой мэнору громко раздавался женский голос, под аккомпанемент скрипки и барабанов тянущий тревожно-мелодичную песню. Голос был глубокий, насыщенный, с легкой хрипотцой, какие хочется слушать и слушать, однако единственный оставшийся в мэноре домовой эльф, постоянно косясь на выход из гостиной с явным желанием поскорее убраться к себе в коморку, менял пустые стаканы и старческим скрипучим голосом шептал, чтобы Драко не расслышал: — Грязь… Мерзость… Маггловское уродство… — Милт, — хмельной Драко щелкнул пультом стереосистемы, совершено чужим пятном основавшейся на столе из красного дерева, выключая песню, — тебе не нравится моя гостья? — О нет, что вы, господин, какая прекрасная музыка чертовых отродий…. Простите, магглов… — Ты зря так, — Драко наполнил еще один стакан виски, едва не пролив его на черные футболку и штаны, — у магглов оказалось так много интересных, совершенно не магических вещей, весьма полезных. — Но приносить их в Малфой мэнор! — застонал Милт, отчаянно протирая хрустальные бокалы и бросая на «маггловское уродство» полный ненависти взгляд, — ваш отец, благороднейший волшебник, был бы ярости! — Ну, тогда нам невероятно повезло, что он мертв, не так ли, Милт? — пьяно ухмыльнувшись, Драко отсалютовал бокалом двигающемуся портрету отца, смотрящему на него со всем презрением, на которое был способен его живой прототип, и снова включил музыку, уже громче.       Алкоголизм — вторая вещь, которую Малфой по достоинству оценил в маггловском мире, после музыки, а их дуэт — единственная вещь, благодаря которой он еще дышал. Алкоголь замутнял беспокойный разум, а музыка находила живые отзвуки в, казалось бы, давно уже мертвой душе. Особенно Драко оказался слаб к женскому вокалу — было в нем что-то невероятно пронзительное и чувственное, словно эти маггловские женщины творили самую настоящую магию, проникая своими волшебными голосами прямо внутрь его сердца и заставляя его болезненно сжиматься, но продолжать биться. И скрипки, конечно же, скрипки, выбивавшие из него судорожные сухие рыдания, когда он лежал на ледяном полу мэнора и, как ему казалось, был уже не способен вообще ничего почувствовать, кроме отчаянного холода и внутри, и снаружи.       И теперь, когда заиграла скрипка, а к ней присоединилась прекрасная дама, Драко встал и, балансируя бокалом виски в одной руке и тлеющей сигаретой в другой, плавно повел ногой по полу, вливаясь в музыку, закрывая глаза и поводя плечами, в танце двигаясь по комнате.       Этим ранним утром,       ты постучал в мою дверь,       и я сказала: «Привет, Сатана, я знаю, что настала пора идти». — Мы с дьяволом ходим бок о бок, — Драко хрипло подпевал, откидывая растрепанные белые волосы и резко поворачиваясь, едва не разливая виски, — Мы с дьяволом ходим бок о бок…       И я собираюсь искать своего человека,       До тех пор, пока не останусь довольна.       Драко затянулся сигаретой, покачиваясь в ритм песни и пустым взглядом проходя по картинам и гобеленам, наслаждаясь такой же пустотой в голове, приятной, чуть гудящей, позволяющей вдохнуть, наконец, полной грудью.       Я не могу понять, почему, почему он преследует меня,       Я не могу понять, почему люди преследуют меня.       Должно быть, все дело в старом злом духе       Их глубин земли. — Отвратительно, — процедил Люциус с картины, сбивая Драко с ритма. — Да ты что? — Малфой младший зло усмехнулся, впервые за последний год, если не больше, заговорив с этой картиной. — Притащил в сердце рода Малфой эту мерзкую маггловскую машину и ведешь себя как пьяный простолюдин в грязном пабе, — нарисованный Люциус, почувствовав крупицу внимания и поняв, что втянул Драко в разговор, по своему обычаю сразу обдал его порцией грязи. — Годы идут, а ты не меняешься, все такой же старый брюзга, — ответил Драко, подходя ближе к портрету, висевшему прямо над камином. Так пожелала Нарцисса, сам же Драко, едва картина появилась, хотел сбросить ее в подвал. — Ты тоже не меняешься, как был нашей бесхребетной ошибкой, так и остался, — Люциус скривился, — превратил наследника рода в убогую пародию Уизли, бегающего с маггловским мусором. Посмотри на себя, если бы не домовик, ты бы окончательно превратился в отброса.       Легкость пропала. Драко охватило почти забытое за прошедшие годы чувство ненависти, отчаянной, горячей, поднимающейся из глубины души и вырывающейся нарушу рыком и бешеным блеском глаз. Тогда он не мог ничего сделать, потому что Волдеморт ходил по их дому, как по собственному, а Люциус был его постоянно приближенной, униженной шавкой, теперь — потому что Люциус умер шесть лет назад в Азкабане. Драко ненавидел, что, даже будучи мертвым столько лет, Люциус влияет на него, и что он ни как не может отрубить этой твари голову, потому что она живет в его собственной. — Как же я жалею, что не смог завести еще одного наследника, — продолжил Люциус, — достойного, чтобы он… Что ты делаешь?!       Драко, ни слова не говоря, снял картину со стены, поудобнее взял ее в руки и со всей яростью, на какую был способен в этот момент, расколол тяжелую раму из красного дерева о каменный пол, так что щепы полетели во все стороны, прорывая полотно. Домовик что-то в ужасе закричал, но Драко ничего не слышал, он упоенно рвал портрет голыми руками. Масло трескалось и разлеталось цветными хлопьями, холст трещал под сильными гневными пальцами. Отпив виски прямо из горла, Драко полил им же кучу щепок и масляных лоскутов и щелчком пальцев поджег, под истеричные рыдания домовика и скрипку с наслаждением вдыхая гарь краски, пока зеленоватый огонь отражался в его злых, отчаянных глазах.