Счастливого дня смерти

«Тому, кто сражается с монстрами, стоит следить, чтобы он сам не стал монстром. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.» Фридрих Ницше

      Люди боятся правды. Она жестока. Она праведна. Она очень коварна. Ведь она далеко не истина. Изворотлива и хитра. Текуча. И зачастую смертоносна.

«Лучше уж горькая правда, чем сладкая ложь.»

Подобное утверждают многие, наивно полагая, что в самом деле понимают, какого это. Да, быть обманутым неприятно, противно: стоит обнаружить ложь, органы выворачивает наружу подступающим к глотке сгустком желудочного сока. Ну или же тем, что находилось в желудке в тот момент. В любом случае ложь всегда имеет характерное послевкусие, из-за чего хочется тщательно промыть рот: почистить язык, зубы, неба. Или память.       Но из-за осознания правды хочется стереть себя. Кислотой уже разъедает не твои органы, а твою душу и разум. В особенности, психику.       И стирать виновников такого состояния не стоит.

Все равно не π@£@#¢¥.

***

      Первый раз, когда госпожа Правда не поскупилась на силушку и влепила мне звонкую оплеуху, было во втором классе.       Мой, так называемый, друг детства был застукан мною лично за прилюдное высмеивание, собственно, меня самого. Конечно, будучи маленьким мальчиком, я испуганно отступил из своего «укрытия», благодаря чему тот человек не знает об этом до сих пор. Потирая кулачками глаза и крепко сжимая губы в полоску из соображений: «Я же мужчина, я же большой, поэтому не должен плакать!» — убегал прочь от школы и от предавшего меня «лучшего друга».       Когда же матушка, обеспокоенная моим странным поведением, за ужином поинтересовалась, что случилось, я на удивление выдал только один единственный вопрос:

«Почему ОН обманывает меня?!»

Или на удивление, именно его.       После долгого вытягивания из меня информации, матушка всё-таки примерно поняла суть произошедшего. А дальше разразилось целое словесное сражение: все ее доводы «Он же просто хотел подружиться с остальными», «но он же ещё не понимает, что так поступать — некрасиво», «но вы же все равно так хорошо ладите», я отбивал простыми, но безоговорочными «но он мне наврал», «так нельзя», «это все равно обман». И вновь упрямо поджимал губы.       В конечном итоге мама устало (хотя, скорее, раздражённо) потерла пальцами висок, неожиданно выдав следующее: «Нельзя дружить только с солнечной стороной человека»*, — и оставила второклассника ломать голову над этой загадкой. А заодно и над тайной сына маминой подруги, моего тогда единственного-лучшего-друга-соседа.       И если эта фраза стала ясна и понятна лишь по прошествии «n-ого» количества лет, тот человек перестал быть для меня головоломкой уже в скором времени. Было просто-напросто не до него.

***

      В тот день нас отпустили с уроков пораньше. Неся домой гордую пятерку за контрольную по математике, я радостно спешил похвастаться своим достижением, а заодно горел желанием помочь маме с праздничным ужином. Небольшой сюрприз к одиннадцатой годовщине свадьбы родителей.       Радостно распахнув двери, я с порога закричал: — Ма, я дома! — но меня приветствовали только тишина и полумрак. Я неопределенно хмыкнул и, стянув обувь, быстро направился на кухню, откуда в коридор широкой полосой падал тусклый свет. Там все же никого не оказалось. Над плитой одиноко горела лампочка. Я обошел столешницу, подходя ближе. Судя по влажной посуде у раковины, мама недавно закончила с уборкой после готовки. Ради любопытства я потянулся холодильнику.       Хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги и приглушённые голоса. Моя рука дрогнула в миллиметрах от ручки холодильника. Вошедших было двое. «Папа так рано вернулся с работы?.. — недоуменно промелькнуло у меня в голове поначалу. — Чёрт! Мама терпеть не может, когда я кусочничаю перед едой!» Я рванул за столешницу и забился в угол, где меня не было бы видно. От чего-то стало весело, и я зажал рот рукой, чтобы не выдать свое местоположение. «Как только они пройдут мимо, прошмыгнуть к себе в комнату будет не сложно.»       Они не стали заходить на кухню, но не ушли далеко от нее — шорохи все ещё раздавались из коридора, где-то совсем близко. Я перебрался на другую сторону П-образной столешницы и тихо пополз вдоль нее на четвереньках, желая понять, о чем же шушукаются родители.       Когда я приблизился к краю, мужчина заговорил громче. И хоть разобрать слова не удалось, одно стало явным — это был не мой отец! Низкий, бархатный, а не хриплый голос принадлежал другому мужчине. Я подался вперёд.       Открывшаяся перед моими глазами картина повергла меня в шок: незнакомец прижимал к стене мою маму, целовал ее шею и ключицы и самым бессовестным образом везде лапал ее руками! Я было хотел рвануть на помощь маме, но не смог сдвинуться с места, лишь с ужасом наблюдал, как мать негромко рассмеялась и с улыбкой промурлыкала мужчине на ухо: — Давай поторопимся, он скоро должен вернуться со школы.       Меня вырвало в раковину, как только они скрылись из виду. Что-то сдавливало грудь, мешая дышать. Я ополоснул водой рот и на негнущийся ногах, держась за стенку, чудом незамеченный дошел до своей комнаты, где и заперся. Это было ещё одной ошибкой. Следовало просто бежать из этого дома.       Я зажимал уши руками, забирался с головой под подушку, но ничего не могло заглушить громких стонов из комнаты за стеной, и мне оставалось лишь беззвучно рыдать, скрючившись на полу.       А вечером того же дня эта женщина чуть ли не в слезах просила меня выйти на ужин с ней и папой. Она так причитала о важности этого дня, «семейного праздника», вашу мать! Ее слова были сродни пощечине — не сколько больно, сколько унизительно и обидно. Отец в конце концов даже начал кричать на меня, чего практически никогда не случалось, но быстро смолк. Мать что-то неразборчиво бормотала, явно успокаивая, и перед глазами четко предстала картина, как она привычным движением кладет свои ладони ему на плечи. Ладони, которыми она недавно ублажала чужого мужчину! А от одной мысли о еде, что она «со всей любовью» готовила этими же руками, желудок просился наружу!

***

      Измена. Она поселилась в этом доме ещё на три года. Поначалу мне было больно и противно даже думать об этом. А ещё страшно. Я не мог спокойно смотреть в глаза матери. Потом перестал есть дома, стал игнорировать родителей. К моменту их развода осталось лишь безразличие, взгляд полный отвращения, да кривая усмешка.       Через месяц ее любовник стал законным мужем. Отец пропал, даже не попрощавшись со мной. А у меня осталась лишь апатия и кисловато-горький привкус на языке.       Я был готов к тому, что тот мужчина попробует выжить меня из этого дома, но к несчастью грязного старикашки я оказался в разы сильнее и умнее его. Показав, что с лёгкостью переломаю ему конечности, если он сунется ко мне, я стал появляться дома лишь для того, чтобы поиграть на нервах «отчима», да посмотреть, как продажная мать давит из себя крокодильи слезы.

***

      В следующий раз г.Правда решила не останавливаться на оплеухах или пощечинах и любезно превратила мое лицо в кровавое месиво, не пожалев при этом парочки крепких ударов в живот. Парочки десятков.       К концу подходил мой семнадцатый год жизни. Мой одноклассник, с которым мы собирались устроить «пикник» на свежем воздухе свалился с простудой. Делать было нечего: за окном лило как из ведра и то и дело свинцовое небо прорезали яркие вспышки молний. Пришлось остаться дома и тупо втыкать в экран монитора.       Ближе к обеду мать по традиции разыграла небольшой спектакль, умоляя меня поесть с ними. Но уже спустя двадцать минут мне пришлось хочешь не хочешь покинуть комнату по собственной нужде.       Уже по дороге обратно в комнату, я заметил, что в доме подозрительно тихо. «Если они ушли, можно поискать что-нибудь перекусить», — я бесшумно направился в сторону кухни. Но не успел я и сделать пары шагов в том направлении, как из соседней комнаты раздались приглушённые голоса. Они не ушли, но почему-то разговаривали очень тихо. Я сделал пару шагов к проёму гостиной и прислушался. — Не переживай, скоро я со всем покончу. — Осталось всего десять дней до его совершения, мы не можем этого допустить, — мать сделала паузу. — И почему он оставил все на этого мелкого паршивца! Да, нам просто жить будет негде! — она повысила голос, едва не срываясь на крик. У меня перехватило дыхание — он был переполнен яростью и глубокой ненавистью к собственному сыну. Хотя в последнем я уже очень давно сомневался. — На этих выходных. Наш «сын» погибнит в результате несчастного случая во время пикника у реки. Какое горе, — мужчина явно ехидно ухмылялся. — Предлагаю отпраздновать этот случай пышными похоронами, — он в голос рассмеялся. Я в ужасе отшатнулся. Секунда, и я бросился прочь из дома, и краем уха уловил, как мать хихикнула в ответ: — Смотри не оплошай, дорогой, — снова этот кокетливо-заигрывающий тон…       Это был первый и последний раз, когда меня выворачивало кровью. Но как не странно мне не было больно: в голове абсолютная пустота, и лишь отвращение к этим презренным людям разрасталось в груди с невероятной скоростью.

***

      Я вернулся из-за страшного голода, ведь убегал без всего, даже телефона с собой не взял. Я прошел сразу на кухню, достал нож и колбасу из холодильника. В дверях сразу материализовалась мать. — Сыночек, — она подошла сзади, слегка переминаясь с ноги на ногу, — Покушай нормально… Я приготовила тыквенный супчик, ты же его так любил в детстве, — меня передёрнуло от ее слезливого тона. — Почему ты снова убежал? Сыночек… — она потянулась рукой к моему плечу. — Не прикасайся! — я рявкнул на нее, свободной рукой грубо отталкивая ладонь. Мать отступила на шаг. Ее губы задрожали, она прижала к груди покрасневшую руку и обхватила другой кисть. Костяшки ее пальцев побелели. «О, уверен, она сейчас в ярости!» — я не смог сдержать ехидный смешок и отвернулся. — Сыночек… — женщина взяла себя в руки и выдавила из себя слезы. — Что тут происходит? — прогремело за спиной. Я мысленно закатил глаза. Им что ли скандала не хватает? А ну точно. Они же решили и вовсе избавиться от меня. — Чего улыбаешься, гаденыш?! Опять родную мать до слез довел? Проще было игнорировать, да и голод не забывал о себе напоминать: я снова принялся резать колбасу, отправляя сразу кусочки в рот. — Ах, ты ж сукин сын! — он неожиданно врезал кулаком по лицу. Не больно. «Этот критин вообще понимает, что только что оскорбил свою подстилку, ха.» Привкус железа во рту раздражал, но мне было смешно.       Мужчина что-то кричал, и я почувствовал, он схватил за грудки и дёрнул на себя, заставляя наклониться через столешницу. «Когда же ты сдохнешь?» — равнодушно промелькнуло в голове. Я схватил «отчима» за горло и сильно сжал. Вырвавшийся из его крик был подобен музыке для моих ушей. Мать заверещала и мне пришлось отпустить его: я толкнул мужчину, подкрепляя его полет хорошим ударом в челюсть. Мать продолжала неразборчиво кричать. — Заткнись, пока я не заткнул тебя сам! — прорычал я, и она в шоке и вправду замолчала. В ту же секунду у уха что-то просвистело, раздался грохот: обернувшись, я увидел на полу железную статуэтку и куски разбитой плитки со стены… «Значит, решил не откладывать на долго?» Я вышел из-за столешницы и, оттолкнув мать, направился к стоящему у стены мужчине. Чем ближе к нему подходил, тем больше округлялись его глаза, тем сильнее он сжимал зубы, тем громче кричал он.       В его испуганных глазах я увидел свое отражение: жуткий, торжествующий оскал, безумный взгляд и нож, крепко и уверенно сжимаемый в руке. Он сделал шаг назад. Один точный удар в шею по самую рукоятку и брызнул алый фонтан. Пришлось прижать обмякшее тело к стене, чтобы выдернуть нож.       Мать истошно орала. Стоило мне обернуться на нее, как она всхлипнула и ринулась к выходу. Я схватил рядом стоящую вазу, что в следующее мгновение разбилась у ее ног. Женщина взвизгнула и упала в осколки, но все ещё попыталась отползти. Жалкая, ничтожная. Как насекомые. Омерзительное насекомое. Я приподнял ее за волосы, заглядывая в лицо. — За все надо платить, грязная шлюха, — мой голос был вкрадчив, на губах улыбка. Удар с ноги в живот, и она, уже харкающая кровью, стала немного ближе к своему мужу. Пришлось снова приподнять ее за волосы. — Так просто я тебя не отпущу, — прошипел я.       Все мои действия были абсолютно осознанными. Я просто хотел выпустить наружу кишки этой женщины. Она издала истошный вопль. — Улыбнись, матушка, сегодня же такой счастливый день для нашей семьи! — я приблизился к ее лицу. Пришлось сломать ей челюсть.       Четкие, механические удары в живот. Лезвие, покрытое кровью, размерно поднималось и вновь опускалось в плоть, пока мать ещё пыталась цепляться за стену. Кричать она уже не могла — ее поганый язык был отрезан, чтобы она никогда не лгала снова.       Когда тело превратилось в кровавое месиво, и с одного взгляда разобрать, чем «это» было до сего момента, стало почти невозможно, я отпустил волосы.       Бросив в раковину испачканный нож, я сполоснул руки и, достав чистый, вернулся к трапезе, от которой меня оторвали…

***

      Прошло уже больше семи лет с того дня, а привкус лжи все ещё разъедал меня. «Почему?!» Я стоял над могилой «родителей», безразлично водя взглядом по надписям на них. Снова и снова. «Он не исчез…» Невероятная усталость навалилась на меня. Я сперва подумал, что это из-за графика работы, но быстро понял, что это далеко не так. Я не удержался от смешка. «Какое разочарование.»       Подул холодный ветер, заставивший меня запутаться в пальто сильнее. На щеках четко ощущалась прохладная влага. В ушах зазвенел жуткий смех: сначала тихий, прерывистый и неуверенный, он нарастал, превращаясь в ужасающий, пробирающий до мурашек гогот. Будто отвратительное чудовище.

И этим монстром был я.