Forgiveness

- Не самое подходящее время для визитов, Джонин, - говорит Джунмён, когда в половине первого ночи открывает дверь незваному гостю. - Я знаю, прости, - Джонин не поднимает головы, с волос и одежды ручьями течет вода: гроза сотрясает город уже второй час. - Просто... Мне больше некуда было пойти. - Неужели? - Джунмён вскидывает бровь. - Тебя выгнали из общежития? - Не выгнали, - Джонин понимает, что выглядит более чем жалко, но, к удивлению Джунмёна, не пытается ничего с этим сделать. - Но если я приду в таком виде... - А что не так? - Джунмён искренне недоумевает: под проливной дождь может попасть кто угодно. И это не повод не пускать человека на порог. - Сам смотри, - Джонин, наконец, отрывает глаза от пола и внимательно смотрит на Джунмёна, стараясь не пропустить его реакцию. Джунмён чувствует себя так, словно его с размаху ударили в грудь. Воздух застревает в легких и отказывается выходить. - Кто это сделал? - Джунмён спрашивает хрипло и даже не замечает, как сжимает кулаки. - Неважно, - Джонин неловко заправляет мокрую челку за ухо, чтобы не так откровенно текло по лицу, а Джунмён замечает его сбитые в кровь костяшки. - Ну вот, ты сам понимаешь, что в таком виде... - Джонин, я тебе сейчас еще добавлю, - по-прежнему хрипло говорит Джунмён, про себя радуясь, что из всех членов семьи сегодня ночью дома только он один. - Ты холод прикладывал? - Джунмён машинально протягивает руку и бережно прикасается к наливающейся синевой скуле. - Дождь считается? - Джонин еще и улыбаться пытается, насколько это возможно с разбитыми губами. - Блять, Джонин, - у Джунмёна одновременно заканчиваются слова и силы пытаться показаться безразличным. - Проходи. Сразу в ванную. Я сейчас принесу тебе сухую одежду. И лицо надо обработать, иначе завтра будет еще хуже. У меня нет столько косметики, чтобы тебя можно было беспрепятственно провести внутрь. - Прости, - Джонин снова опускает голову и проскальзывает мимо Джунмёна в квартиру. - Господи, да иди ты уже! - не выдерживает обычно спокойный и уравновешенный Джунмён, когда Джонин пытается разуться в прихожей и оставить как можно меньше мокрых следов. - Я сам все уберу. - Джунмён... - Джонин, кажется, снова собирается просить прощения, но Джунмён перебивает: - Или ты делаешь, что я говорю, или убираешься туда, откуда пришел. Понятно? Джунмён понимает, что с Джонином сейчас нельзя иначе. Он что-то вбил себе в голову и теперь действует согласно собственной непостижимой логике. Джунмён долго роется в шкафу, пытаясь найти штаны, которые подойдут более высокому Джонину по длине, и футболку, чтобы не жала в плечах. Вещи попадаются как назло светлые: белые брюки и желтый джемпер с длинным рукавом. Джунмён уже не помнит, откуда он тут взялся, и никак не соотносит найденные вещи с временами, когда Джонин ночевал у него через день и считался едва ли не членом семьи. Прежде чем войти, он стучит в дверь ванной и ждет, пока Джонин разрешит. - Можно, - за шумом воды его голос едва различим, но Джунмён все равно слышит, открывает дверь и входит, пару секунду гипнотизирует взглядом шторку, из-за которой валит пар: Джонин всегда купается в кипятке, а потом еще долго излучает ощутимое тепло, после чего складывает вещи на стиральную машинку. - Полотенце с сушилки возьмешь, - громко инструктирует Джунмён и, сам не знает, зачем, добавляет: - И только попробуй в одном полотенце выпереться на кухню. Выгоню на лестницу. Понял? - Джунмёна, ты чего? - раскрасневшийся и взъерошенный Джонин высовывается из-за шторки и смотрит на Джунмёна с удивлением. - Ты думаешь, я решил таким образом надавить на жалость и попроситься обратно? - А разве нет? - Джунмён чувствует, что краснеет, но берет себя в руки и выдерживает прямой взгляд. - Джунмён, я, конечно, та еще тварь. И поступил с тобой просто отвратительно. Но... это банально, но люди меняются же, - Джонин, не отрывая взгляда от Джунмёна, пытается нашарить на сушилке полотенце, но только беспомощно сжимает пальцы. - Наверное, - Джунмён теряется. Привычка безоговорочно доверять Джонину не исчезла даже спустя долгое время, и теперь он испытывает смущение и... разочарование. Джунмён не признается даже себе, что за те несколько минут, что Джонин провел в его доме, в глубине души успела оформиться надежда. Слабенькая, хрупкая, но все-таки надежда, что, может быть... - Джунмён, а ты бы позволил мне вернуться? - внезапно спрашивает Джонин, наконец, справившийся со своей задачей. - Ты бы меня впустил? - Я впустил... - Джунмён окончательно перестает понимать, что происходит, и спешит оказаться как можно дальше от Джонина, чтобы хоть немного взять себя в руки. Ему кажется, что он отлично справляется, однако ощущение это испаряется моментально, как только Джонин переступает порог кухни. У Джунмёна только чудом не случается сердечный приступ. Даже с разбитым лицом смуглый Джонин, высокий, стройный, тонко пахнущий любимым Джунмёновым парфюмом, выглядит таким красивым, что Джунмёну приходится уцепиться за стол, чтобы не упасть. Он думает, что нельзя быть таким клиническим идиотом, потому что чувствует, как всё, что он когда-либо прежде испытывал к Джонину и что считал давно похороненным прошлым, внезапно и остро выступает на первый план. - Джунмён, кофе, - выдергивает его из размышлений Джонин, а оставленный без присмотра ароматный напиток некрасиво растекается по плите. - Блять, - Джунмён повторяется, но не знает, что еще сказать в такой ситуации. Не иначе, как дьявольская природа Джонина подталкивает того присесть на барную стойку. И Джунмён, хоть и смотрит вовсе в другую сторону, видит только то, как укладывает Джонина на нее и наклоняется сверху. - Джунмёна, - как нарочно тянет Джонин, и от его голоса болезненно сжимает внутри, бросает в жар и потряхивает. Джунмён понимает, что ни на кого больше так не реагирует. Только он один может сводить его с ума самыми простыми вещами. - Ты в порядке? - Джонин по-настоящему волнуется, соскальзывает со стойки и оказывается у Джунмёна за спиной. Тот буквально затылком чувствует каждое движение, ощущает тепло и реагирует всем телом, с трудом сдерживает предательски сильную дрожь. - Джунмёна? - а он просто шепчет, не прикасается даже, не пересекает границу, отделяющую последние крохи личного пространства. И все же Джонин оказывается ближе, чем когда-либо за последнее время, отчего Джунмёну просто сносит крышу. - Джонин, отойди, - тоже шепотом говорит Джунмён. - Пожалуйста. - Как скажешь, - Джонин слушается безоговорочно, отступает, отчего Джунмёну хочется выть в голос. Он берет себя в руки, что стоит ему, кажется, всех без исключения нервных клеток в его теле, обходит вновь устроившегося на стойке Джонина по широкой дуге и оказывается у него за спиной. Джунмён не представляет, что ему делать дальше, потому что чувствует, что сил не хватит на хоть сколько-нибудь продолжительную борьбу. Выставить Джонина за дверь? Уйти самому, чтобы нескончаемый дождь остудил пылающую безумием голову? Пока Джунмён лихорадочно думает, Джонин уверенно откидывается на спину и рискует в лучшем случае просто удариться о широкую стойку головой, а в худшем - свернуть себе шею. Джунмён реагирует молниеносно, ловит Джонина в объятия и сжимает так, что у того трещат ребра. - Кретин, придурок, долбоёб! Ты что удумал вообще? Джонин, твою мать! - ругается Джунмён, не догадываясь, в какую музыку превращаются его слова для Джонина. - Не прощай меня так быстро, - Джонин не лжет, когда говорит, что люди меняются. Он не разрешает себе воспользоваться моментом, но Джунмён утыкается губами в его макушку: - Поздно. Джонин, лучше останови меня сейчас... А то ведь я прямо здесь... - бездумно шепчет Джунмён к недоверчивой радости Джонина. - Давай, - Джонин запрокидывает голову, жадно облизывает покрытые корочками губы, безжалостно сдирая их, и наносит контрольный, неотвратимый удар: - Мы еще ни разу на столе не пробовали. Хочешь? Джунмён хочет. Хочет так, даже говорить больно. Зато совсем не больно только ласкать Джонина, сминая ладонями легкую ткань и открывая смуглую, сладкую даже на вид чистую кожу. Не больно целовать, заботливо обходя разбитые губы и скулу, но безжалостно терзая незащищенную шею, плечо и грудь в круглом вырезе джемпера. Не больно оставлять следы на этой безупречной коже, потому что так долго у Джунмёна не было даже надежды заявить во всеуслышание, открыто показать, что вот этот горячий, выгибающийся в его руках и стонущий от удовольствия мальчик - его и только его. - Ты больше не отпустишь меня? - спрашивает Джонин, когда Джунмён укладывает его спиной на столешницу и обходит, устраивается между широко разведенных ног, все еще скрытых узкими белыми брюками. - Джонин, ты играешь с огнем, - Джунмён старается не показывать слишком уж явно, чего ему стоит каждая следующая минута сдержанности и нежности. Ему бы разорвать эту ткань в клочья, зацеловать кровоточащие губы, чтобы убедиться, что кровь Джонина такая же пьянящая, как и он сам. Джунмён хочет заявить права на Джонина, чтобы убедить всех и его самого в первую очередь, что никакие больше обстоятельства не смогут их разделить. - Хён, пожалуйста, - Джонин просит, Джонин всем своим видом говорит, что подчиняется, что разрешает любое действие с собой и своим телом, лишь бы только Джунмён делал хоть что-нибудь. Джунмён тоже подчиняется, потому что не может сопротивляться глазам Джонина, его голосу, его прикосновениям и осторожным, робким ласкам. Такой Джонин похож и не похож на себя одновременно, и от нежности у Джунмёна даже немного щемит сердце и жжет в уголках глаз. Раздевать его медленно у Джунмёна не получается: Джонин торопится, извивается и больше мешает, чем помогает. Джунмён прижимает его одной рукой к столешнице, а другой расстегивает и спускает к щиколоткам брюки. Бельем Джонин себя не утруждает, а у Джунмёна даже в глазах темнеет от желания. - Не делай из меня маньяка, Джонин, - просит Джунмён, с нарочитой нежностью поглаживая разведенные бедра. - Не могу, - Джонин протягивает руку, Джунмён перехватывает и бережно целует пальцы, прежде чем начать их облизывать. Джонин томно вздыхает и взглядом обещает Джунмёну, что возвратит полученное удовольствие сторицей. Пока Джонин умело и быстро растягивает себя, подготавливая, Джунмён кусает губы, чтобы не сорваться и не спросить вслух, когда и с кем Джонин так научился. Он искренне не хочет об этом думать, не желает ворошить прошлое. - Джунмёна? - Джонин слишком хорошо его знает, чувствует острее, чем самого себя иногда, и от этого сжимается, моментально растрачивает уверенность, что все происходящее - это именно то, что им обоим нужно. Джунмён крепко зажмуривается, вздыхает и открывает глаза, перехватывает потухший взгляд Джонина и даже не шепчет, беззвучно шевелит губами: - Ты только мой. Мой... Джонин буквально выталкивает себя вперед, вцепляется в Джунмёна и роняет его на себя. Ему плевать, что лопаткам и затылку больно от соприкосновения со столешницей, что Джунмён ненарочно, но все-таки задевает губу, которая тут же начинает кровить, и что он, кажется, ударяется локтями. - Иди ко мне, - горячо шепчет на ухо и тут же стонет, когда Джунмён сию секунду выполняет его просьбу. Они по-прежнему подходят друг другу идеально, двигаются в одном ритме и даже дышат так, что, кажется, это не два отдельных человека, а одно цельное существо, воплощение древних мифов. Джунмён не забывает об удовольствии Джонина ни на секунду: выцеловывает шею, плечо, открытое сползшим джемпером, в такт глубоким, размеренным толчкам ласкает член. Джонин не просит поторопиться, не требует ничего сверх того, что щедро отдает ему Джунмён. Он наслаждается каждой секундой удовольствия, понимая, что после такого длительного ожидания предел терпения наступает быстрее, чем хотелось бы. Джунмён не позволяет себе ни звука, и Джонин знает, почему. Джунмён соскучился до такой степени, что просто не может позволить себе пропустить хоть один стон, хоть один тихий вскрик, который срывается с губ Джонина. И он хочет услышать свое имя. - Джунмёна, - Джонина хватает только на тихий шелест, но и его оказывается достаточно, чтобы Джунмён достиг своего предела. - На столе тоже хорошо, - резюмирует Джунмён, когда способность дышать более-менее восстанавливается, а Джонин начинает возиться под ним, ища более удобное положение. - Но в кровати удобнее, - он просовывает руки Джонину под спину и аккуратно усаживает его на краю столешницы, несколько минут просто стоит, уткнувшись лицом ему в грудь, и слушает, как гулко бьется в его груди сердце. Потом они кое-как приводят себя в порядок и перебираются в спальню Джунмёна с узкой для двоих, но такой привычной кроватью. Джунмён даже успевает уснуть, когда его телефон разрывается звонком, а Джонин испуганно подхватывается и по-детски трет глаза кулаком. - Слушаю, - Джунмён зевает и не сразу соображает, что в трубке виноватым басом говорит Чанёль. - Что? Я не понял... Джонин напряженно прислушивается и машинально трогает кончиками пальцев синяк на скуле. Джунмён же меняется в лице, зло сверкает глазами и самым ледяным тоном приказывает: - Вот перед ним и извиняйся. И не надейся, что легко отделаешься. Нашелся учитель жизни, - Джунмён вкладывает трубку в похолодевшие пальцы Джонина и кивает, мол, слушай. Джонин прижимает мембрану к уху и вздрагивает, когда слышит так близко голос Чанёля. Тот мнется, не знает, что сказать, хотя Бэкхён на заднем плане вовсю подсказывает. Джонин выслушивает набор междометий и местоимений в течение еще нескольких минут, а затем торопливо шепчет в трубку: - Чанёль, забей. И спасибо, - после чего сбрасывает вызов. Джунмёну хватает выдержки никак не комментировать этот странный разговор. Он просто делает для себя выводы, молниеносно принимает решение и буквально чувствует, как к нему приходит долгожданное спокойствие. Он падает обратно на подушку и манит Джонина к себе, обнимает и ласково гладит по голове: - Спи. А с утра сходим поищем ему какой-нибудь хороший подарок. И травматолога непременно...