Что заслоняет луну

      Есть вещи, которые лучше не вспоминать. Даже сейчас, когда я сам стал воспоминанием, для меня до сих пор существуют вопросы, на которые я сам себе не хочу отвечать. Но иногда, оставшись где-нибудь посреди лесной чащи, вдали от спасительного общества Аньки, я сам себе назло снова прокручиваю в памяти ту ночь. Как же глупо... Нелепая случайность – и сколько же их, таких случайностей каждый день... Нет, не верю ни в какое предназначение – а то как-то совсем по-идиотски получается.       Октябрьская ночь – из тех, которые вообще ничем не запоминаются: ни дождя, ни снега, ни луны, ни сильного ветра или особого безветрия. Бесконечное темное шоссе, на удивление целое, но явно слишком узкое для того потока машин, который проносится по нему в это время года и суток. Я уже отчаялся приехать домой раньше, чем Анька начнет беспокоиться, и теперь тянулся в этом потоке, периодически пытаясь где-то проскочить, найти место получше и выиграть нехитрым маневром хотя бы пару минут. Но в целом особо не дергался: ехал, рассеянно думал обо всем понемногу, вполуха слушал песни из тихо бормочущего радио. То и дело зачем-то представлял себе, как Анька будет меня встречать: выйдет с такой едва заметной спокойной улыбкой, как будто я на полчаса выходил, но я-то замечу, как стремительно она выбежала открывать ворота, и лучше сделаю вид, что не заметил, а то обидится... Потом – резкий грохот, скрежет, ослепительная вспышка. И темнота.       Очнулся я на том же шоссе, уже посреди ночи, в полном одиночестве. Просто лежал на дороге в чем ехал, при этом без единой царапины и даже не измазанный в грязи. А вокруг – никого. Уже тогда стало ясно: что-то странное произошло. Не могло такого быть, чтобы и машину уже забрали, а меня тут оставили. Целого. На середине дороги. Бред какой-то, в общем. Разбираться надо. Вот и все, что я тогда подумал. А потом встал и пошел по обочине, не зная, чего теперь ожидать. И все. Никакого озарения на меня не снизошло, никакой глас с небес не возвестил о том, за какие добродетели или, наоборот, за какие грехи мне назначена такая судьба. Я так и шел до утра, пытаясь остановить редкие проезжающие машины. Ни один водитель не затормозил, чему я, конечно, значения не придал. Не мог же я через лобовое стекло поймать их взгляд и разобрать, что в мою сторону они не взглянули ни разу? Теперь мне иногда кажется, что я нарочно не задумывался о том, могло ли это значить что-то, кроме нежелания подбирать ночью на пустом шоссе какого-то подозрительного типа. Осознавать, что произошло, я начал только на рассвете, когда добрел до незнакомой деревни и окликнул деловито семенившую мимо худую женщину в платке – всего-то хотел узнать, как деревня называется – а она, не повернув головы, прошла мимо. Но и тогда я отказался поверить в случившееся и стал ждать нормального человеческого утра. Потом я повторял попытку с парнем восточной внешности, ремонтирующим забор, и с целой компанией мальчишек, которые носились с одним на всех большим ржавым велосипедом. Про этих ребят я вообще было решил, что это у них шутка такая – не обращать на меня внимания, и даже погнался за одним, чтобы как следует встряхнуть и спросить, какого черта... Но схватить его я не смог – то самое странное, но теперь уже привычное мне чувство, как будто он сделан из чугуна и сдвинуть его с места не хватит сил. Вот тогда, наверное, я и не смог больше прятаться от очевидного.       С душераздирающим криком, который никто из местных жителей, к своему счастью, не услышал, я бросился прочь. Опомнился только где-то за пределами поселка, на берегу почти пересохшего ручья. Итак, получается, я действительно умер. Превратился в призрака или... ну, что-то подобное. Все вижу и слышу, а меня никто не замечает. И в отличие от всех этих замечательных мистических рассказов, где привидения прекрасно знают, как и зачем из них такое получилось и к кому и для чего им следует являться по ночам, моя ситуация никак не прояснялась, и едва ли это когда-то предвиделось. Никакой, чтоб ее, выжженной в голове инструкции, никакого чистого душой героя, которому нужно с помощью каких-нибудь тайных знаков объяснить, какие слова он должен произнести, кого убить или какое страшное испытание пройти, чтобы меня освободить. Собственно, освобождаться я совершенно не хотел – к такому выводу я пришел еще несколько дней спустя. Это странное существование (вечное ли? – об этом я вовсе запретил себе думать) все равно намного лучше бесконечной ямы небытия, в неизбежности которой я, как почти убежденный атеист, был уверен всю сознательную жизнь. Хотя и к нынешнему состоянию я привык далеко не сразу. Десятки раз пытался «проснуться» – на этом обнаружил, что теперь неспособен заснуть – а когда это не сработало, пробовал врезаться головой в деревья. Использовать ее все-таки по прямому назначению я начал только на четвертые сутки. К тому времени я уже знал, что не только не сплю, но и не устаю, что люди на меня не реагируют никак, а неодушевленные предметы я иногда могу трогать и сдвигать с места, а иногда нет.       С этой новой информацией о себе я вернулся в деревню – решил, что там будет не так скучно. Поначалу целыми днями бесцельно обходил улицы, подслушивал разговоры и страшно тосковал, что не могу в них поучаствовать. А по ночам и вовсе начинал с ума сходить, нарочно лез во всякие гадкие места, чтобы как следует испугаться и забыть обо всем хоть ненадолго. Потом как-то раз забрел вслед за одним из местных к нему на участок, а потом и в дом. И с тех пор долго не мог остановиться, неделями так развлекался: гостил незаметно у всех по очереди, забирался на деревья в садах, сидел под столом, пока хозяева обедали, еще любил на печи греться. Условно так греться: тепло я чувствовал очень слабо, а сейчас, кажется, совсем перестал. Как бы то ни было, подглядывать за чужой жизнью мне так неожиданно понравилось, что я чуть ли не целый месяц не мог опомниться. Но однажды в моей голове что-то заклинило: отчаянно захотелось повидать Аньку. Знал ведь, что эта встреча наверняка разобьет вдребезги все, что то меня осталось, но терпеть уже не было сил.       Полтора дня я шел к ней пешком, не останавливаясь, а когда дошел, рухнул на крыльцо – уставший не от ходьбы, а от бесконечной черной дыры внутри – и всю ночь пролежал с открытыми глазами, бессмысленно глядя на звезды. Хотелось туда, к ним, в небо, в космос, однообразный, холодный и безжизненный, но в своем одиночестве хотя бы честный. В крайнем случае куда угодно, в любой город и страну, к любым чужим людям, которым никогда не было до меня дела, только бы подальше от этих дверей, чтобы не видеть и даже не думать... Там же меня наутро и нашла Анька. Спросонок чуть не споткнулась, потом узнала и расплакалась, потом затащила меня в дом, заставила рассказать все по порядку, а вникнув, расплакалась снова. Несколько дней я пытался помогать ей по дому – большая часть поручений оказалась мне не по силам. Анька свозила меня к родителям, потом ко всем старым приятелям по очереди, но, сколько бы ухищрений мы ни придумывали, мое присутствие так никто и не заметил. Только поэтому я от нее и ушел.       Я долго терпел, не решался признаться, надеялся успокоиться в конце концов. Но однажды не выдержал и объявил, что мне пора в путь. Еще и убеждал, что Анька все-таки не одна, ей и без меня есть с кем поговорить, а я не могу оставаться с ней наедине и должен непременно найти еще собеседников, таких же, как я – или как она. Самому стыдно было сестру бросать, но оставаться было невыносимо. И она меня отпустила. Взяв торжественную клятву непременно к ней вернуться. Разумеется, я не забывал об этом за все долгие месяцы скитаний, тем более что ничего у меня так и не вышло. Я бродил по улицам десятков городов, незамеченным садился в поезда и самолеты, пробирался в чужие дома, шлялся по самым темным закоулкам и притонам, нарочно нарываясь на неприятности, но не находя даже их. Потом все так и повторялось раз за разом: растеряв силы, я, вдруг понимал, что страшно виноват, к тому же истосковался по человеческому общению, и кратчайшим путем бежал обратно к Аньке. С неделю мы делали вид, что все в порядке, вместе хозяйничая в доме и обмениваясь свежими впечатлениями, тщательно не замечая всей горечи, подмешанной в радость встречи. Но постепенно что-то незаметно менялось, и вот я уже меряю шагами старый дом, как тюремную камеру, а Анька, которая вечно все знает наперед раньше меня, ходит следом и шепчет под нос, едва слышно, как заклинание: «Гриша, пожалуйста, возвращайся...»       Может быть, она и вправду такая единственная? Не могу знать точно, а раз мир постоянно меняется у меня за спиной – может быть, и никогда не узнаю. Но попыток не оставлю – а на что еще тратить потенциальную одинокую вечность? Поэтому я уйду опять. И впервые не почувствую угрызений совести. Моя сестра будет здесь счастлива. А я... что ж, может быть, и повезет на этот раз. Однажды почти уже повезло. Пару месяцев назад коротал я ночь на старом кладбище на окраине одного маленького городка. Бродил в высокой траве, с трудом читал стертые надписи на могильных плитах – и вдруг отчетливо ощутил чье-то присутствие. Оглянулся. И успел разглядеть стремительно исчезающий бледный силуэт. Сколько я ни кричал потом в темноту, он больше не появлялся. Но в условиях моей... так сказать... жизни даже это больше, чем просто хорошая новость. Я ведь тоже не железный. Перебороть скуку и остаться было бы намного проще, чем перебороть вину и страх и продолжить поиски. Сдаться всегда проще. Но теперь у меня есть основания не сдаваться. Знать бы только, надолго ли их хватит...       Правил игры мне не сообщали. Что ж, к этому я и при жизни привык. Буду ждать и надеяться. А пока впереди километры лесов, закаты и рассветы над далекими морями, тысячи чужих лиц, которые никогда не обернутся на звук моего голоса. У меня было две мечты, и одна из них осуществилась. Анька, ради которой я столько раз сюда возвращался, наконец-то смогла жить. Мне это чести не делает – я не смог ее спасти, мне по силам было только отвлекать ее и незаметно тянуть все дальше ко дну. Но теперь она справится. И мне уже ничего не испортить, как бы я ни старался. Она будет жить. А я буду ждать той минуты, когда кто-то незнакомый, пусть в другой стране и через много лет, выбежит навстречу странной черной тени, на миг заслонившей луну, и спросит: «Ты кто?» Пусть он спросит на неизвестном мне языке – я все пойму. И тогда я тоже буду жить. А если нет, то когда это вообще имело какое-то значение?