Нет конца, нет начала

Мы не можем отпустить Ту тонкую нить, которая больше нас не связывает. Похоже, мы играем в шарады: Играем, как будто боимся жить.

Дазай почти чувствует, как стягивает бинты под слоем тонких алых нитей на запястьях, когда людей перед ним придавливает к земле. Словно они снова целые. Словно не он разорвал их лезвием, пачкая в крови, несколько лет назад. Сквозь клубы пыли видны яркие очертания человека, которого он когда-то оставил. Накахара Чуя, окруженный тонкой пленкой гравитации, с отвращением смотрит на свою свободную руку и подтягивает перчатку так, чтобы снова не захотеть занести нож над собственной кожей. Он так и не решился сделать этого раньше и вот теперь приходится терпеть. Чертовому суициднику наверняка хуже. — Как только я закончу с этим мусором, — рыжеволосый пренебрежительно указывает на «пушечное мясо» Гильдии, — возьмусь за тебя. — Я так и знал, поэтому был сегодня не в настроении для всего этого.

И это — единственное, чем я не хочу жертвовать…

Они действуют сообща, как и раньше. Разносят врагов, превращая их в безжизненные куски мяса, на которые даже смотреть тошно. Хотя, из них вполне можно было бы собрать интересное создание, как из лего, но, конечно, делать этого они не будут. Чуя хочет посмотреть в выцарапать наглые карие глаза, которые смотрят так, как будто ничего не изменилось. Они вовремя отдергивают протянутые друг другу ладони. Еще бы немного и Дазай не смог бы разрушить все снова. — Черт, это худший день в моей жизни, — детектив тянет слова и косит взгляд на бывшего напарника, спускаясь рядом с ним по деревянной лестнице. Где-то там внизу должен быть Кью, маленький монстр и залог его полной неприкосновенности со стороны мафии. — Дазай, слышал о Петрюсе? — неожиданно произносит Накахара, смотря под ноги, чтобы не навернуться на ступеньках, которые и так скрипели, как-то, что должно было уже давненько рассыпаться. — Это, вероятно, дорогое вино. — В ночь, когда ты ушел из организации, я открыл бутылку восемьдесят девятого года в честь праздника, — мафиози почти с содроганием вспоминает привкус чернослива, черешни и пряностей, что задавали тон дорогому напитку. Он тогда осушил всю бутылку, почти не заметив этого, а после, почти сразу, спустил все в унитаз, когда организм сжало спазмами боли, а руку нестерпимо обожгло, словно огнем, — Да, так меня от тебя тошнило. — А я помню, что подложил бомбу под твою машину в ту ночь, — Осаму делает вид, что не замечает искривленного в муках воспоминаний лица. Детективу даже не надо смотреть, чтобы понимать насколько тому тогда было плохо. Он сам еле пережил тот день, сжимая онемевшими пальцами нож напарника, который украл когда-то давно. — Так значит это был ты?! — лицо Чуи искажается гневом и на это куда легче смотреть, — Я тебя не переношу. — Я тоже тебя ненавижу. Врать друг другу у вас до сих пор не получается. А вот самих себя обманывать не так уж и сложно, не так ли? Чуя пытается пнуть Дазая, но тот вовремя наклоняется, чтобы избежать удара. Это на самом деле не составляет труда, ведь они оба знали, что причинить боль детективу Накахара не в состоянии. — Да перестань, я знаю твои атаки, время, напор, — перечисляет Неполноценный, отходя подальше на всякий бесполезный случай, и даже легко улыбается, но этого не видно из-за того, что эспер опускает голову пониже, — Я знаю о тебе все, Чуя. «Ничего ты не знаешь!» — хочется крикнуть мафиози, прежде чем разбить чужую голову о стену, а потом и свою заодно, потому что жить стало бы совсем невыносимо. Он не делает и шага, пока Осаму не спускается дальше.

Мы не можем понять к чему это ведёт, Как будто ты не в силах, просто не в состоянии убить монстра, что пожирает тебя. И что бы ни делал, он хватает тебя всякий раз.

Когда они поднимаются с живым Кью, Чую хватает скользкое щупальце, вытягивая наружу, и откидывает обратно в дом так, что рыжеволосый ломает собой стену. Он почти не удивляется, когда рядом с лицом оказываются ноги Дазая, который тут же оказался рядом, бросив ребенка где-то в «безопасном» месте. — Что нам делать? — морщась от боли, произносит мафиози, принимая вертикальное положение и еле удерживается от того, чтобы уткнуться лицом в темный жилет бывшего напарника и запахнуться его идиотским плащом, прячась тем самым от внешних раздражителей. Один бы все равно остался, но Накахара терпел его слишком долго, чтобы снова обращать на такую мелочь внимание. — Я разберусь с любой способностью, стоит только дотронуться до носителя пальцем. Едва Осаму произносит это, как его сносит с места тоже самое щупальце, а может и другое, но мафиози плевать — он бежит за Неполноценным, выкрикивая в панике его имя, и останавливается только тогда, когда оказывается слишком близко. Взгляд голубых глаз быстро «ощупывает» пострадавшее тело и ему совершенно не нравится длинная царапина по линии роста волос, из которой натекло не мало крови, не давая чужим глазам открываться полностью. — Дазай, ты в порядке? Тебя неплохо так потрепало. — Эти щупальца очень странные, я не могу их заблокировать, — забинтованный детектив улавливает чужое ничем не прикрытое беспокойство и понимает, что все его жизненные планы снова стремительно летят в бездну. «А всего-то нужно было снова услышать его голос. Черт!» — Не может быть, это вообще возможно? — Чуя оглядывается на подходящее к ним существо и нервно сглатывает. Такого в их практике еще не было. — Ладно, давай тогда по старинке, — Дазай уже стоит ровно, даже брюки отряхивает. Блядские длинные ноги. Накахара лишь морщится, смотря на бывшего напарника с подозрением. Эти его планы никогда ничем хорошим не заканчивались, хоть и стоило признать успешность многих их них, — Чуя, моя тактика хоть раз подводила нас? — К черту!

Втайне благодарен тебе за то, что ты сейчас со мной.

И снова стоят они, как раньше, используя одну из выученных тактик. Чуя стоит за спиной, которую ему подставляет Дазай. Он не боится ножа, что воткнется сзади между ребер, а мафиози словно оказывается за стеной, которая закрывает его в очередной раз. Ностальгия, которая бьет по голове, как молот по наковальне. С таким же звуком. Лавкрафт отлетает в сторону после первого же удара — такого раньше никто не переживал, так что бывшие напарники находят время поспорить. — Хватит, используешь меня, как собаку! — Я бы использовал собаку, но у меня ее нет, так что пришлось использовать тебя. — Ах ты! Дазая снова сносит щупальцем и гипс, что был на его руке, отлетает в сторону. Черт возьми, как же это все неожиданно! — Дазай! — и Чуя кричит, оказываясь рядом с Неполноценным в кратчайшие сроки. На руки давит, когда он тянет их к светлому плащу, который уже был вымазан в грязи и крови. Нельзя касаться. — Все нормально, — Осаму показывает вполне себе целую руку и рыжеволосый хочет треснуть его для профилактики за то, что снова пришлось волноваться, — Помнишь, после разрушения организации за одну ночь, нас стали называть Разоряющей враждой… Но если я не успею помочь — ты умрешь. Так что в этот раз я дам тебе выбор. — Ты дашь мне выбор? — мафиози хмурится, понимая с чем сейчас придется иметь дело. — Когда ты так говоришь, то просто не оставляешь другого выбора, — он отворачивается от Дазая и отходит всего на пару шагов, прежде чем прошептать, — Так или иначе, в моей жизни уже было кое-что хуже смерти. «О, дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь» Осаму знает на что подписал их обоих, предлагая такой план. Чистое самоубийство.

И если это одна-единственная жизнь, данная нам, мы живём всего один раз…

Дазай долго не решается сделать шаг в сторону Чуи. Он избегал этого несколько лет, терпел боль, отголоски ненависти и кошмаров, что преследовали почти каждую ночь — лишь бы больше не касаться. Права на ошибку больше нет, ведь еще одного разрыва нити не переживут. Больше медлить нельзя. Сейчас выбор один — дать умереть или снова стать целыми. Не неполноценными…

Я чувствую твоё прикосновение, пробуждающее во мне безумное желание, Рожденное из моей боли, чтобы вознести нас на небеса. В нашей любви мы походим на хищных птиц: Каждый крик сбивает нас с пути.

— Ты уничтожил врага, — произносит Осаму, наблюдая за тем, как сплетаются его красные нити с голубыми с запястья Накахары. Вот и снова они вернулись к началу, — передохни, Чуя. — Я использовал Порчу, потому что поверил тебе, — рыжеволосый сплевывает кровь, чувствуя, как тело трясется от боли, сковывающей мышцы, но руку из ладони Дазая не отнимает. Прижимает ее только раскрытую к чужой груди, — лучше донеси меня до точки эвакуации. — Конечно.

Так прими бремя моей боли, и ты узнаешь, что я чувствовал. Внутри себя я слаб, но всё ещё держусь за нашу любовь. Так вдохни жизнь в мой серый мир, Или уничтожь свет, и мы бесследно исчезнем…