Часть 1
12 июля 2019 г., 22:13
— Будешь по мне скучать? — наудачу спросил Куроо, закидывая в чемодан хитросплетение ярких носков. Будет хоть одна пара — повезет.
Кенма глянул на него из-под ресниц, задумчиво перебрал пальцами на консоли игровой приставки. Удобнее подобрал под себя свои вечномерзнущие ноги. И ровно ответил:
— Вот еще.
Куроо усмехнулся и снова отвернулся к шкафу. Вздохнул: он ненавидел собираться куда-либо. Именно потому, что сам процесс сбора обожал.
Так уж повелось: едва на горизонте возможностей появлялась перспектива рвануть куда-нибудь, пусть даже к бабушке в пригород, в Куроо зажигалась искра. Не то чтобы его жизнь была рутинной и скучной (хотя бы потому, что у него был Кенма!), но сама мысль об отъезде будоражила Куроо не хуже энергетика. Кенма закатывал глаза и фыркал, ради этого даже поднимая глаза от телефона, пока Куроо вдохновенно строил планы и мысленно собирал рюкзак. Последнее он всегда откладывал «на десерт»: долго ходил вокруг рюкзаков-чемоданов, мысленно примерялся к багажу, пока внутри что-то сладко подскакивало от этого процесса, и бил себя по рукам на порывах укомплетоваться раньше времени. Он тянул до последнего, оттягивая удовольствие, и хищно ждал, когда же пробьет его час.
А потом наступала поездка. По укоренившейся традиции Куроо метался по комнате, закидывая в рюкзак что под руку попадется: трусы, волейбольную статуэтку, фонарь, крекеры… Потом — спускался со своим импровизированным багажом к попутчикам, обычно недовольным и заждавшимся. Обычно — к Кенме.
— Куроо, зачем бита? — спрашивал Кенма.
— Куроо, ты взял паспорт?
— Куроо, нам не нужна наволочка.
Все это обычно заканчивалось о-боже-опять-это-дерьмо лицом и перепроверкой его багажа. Три четверти набранного Кенма безжалостно браковал («Кенма, просто консервы из тунца!»), затем они возвращались в его комнату и начинали сборы «по уму» — так Кенма их называл. Ко второму году старшей школы у Куроо наметился прогресс: в рюкзаке оставалось не меньше половины набранных им вещей. «Даже обезьяны когда-то эволюционировали», — говорил Кенма и все-таки выкладывал полосатые подтяжки из рюкзака.
Куроо хотелось смеяться от того, как жизнь его ничему не учит, но времени смеяться не было: его мама приедет через — он сверился с часами — двадцать семь минут, а судя по его чемодану, по кампусу своего университета он будет разгуливать в одних разноцветных носках (непарных) и гавайской рубашке. Зато с гелем на волосах.
(Однажды во время школьной экспедиции в горы Куроо забыл взять воду, но зато взял воск для волос и расческу. Бокуто по телефону приоритеты оценил. Кенма — не очень).
— Кенма, — простонал он в сторону кровати, — что люди берут в университет?
Кенма, даже не утрудившись поставить игру на паузу, предположил:
— Штаны?
Куроо хлопнул себя по лбу, сваливая в чемодан косую стопку сложенных джинсов. Прикинув, какие участки его тела остались потенциально без одежды, он бросил в недра багажа кроссовки, пару бейсболок, веселые трусы со смурфами (Кенма, недолюбливающий их, остро глянул в глаза нарисованной Смурфетты, но ничего не сказал) и даже ухитрился впихнуть куртку. Впихнуть-то он впихнул, но сущность чемодана заключалась в том, чтобы после всех манипуляций еще и застегнулась молния (абсолютная наглость, по мнению Куроо), и именно по этому пункту его чемодан безнадежно проигрывал.
Куртку, в общем, пришлось оставить.
Внизу раздался гудок, и Куроо с Кенмой перепугано переглянулись. Куроо — в испуге от того, что он мог забыть дома нечто потенциально важное (пусть даже ехать домой было недалеко), а Кенма — от того, что все действительно заканчивается. Выпуск Куроо всегда казался ему какой-то городской страшилкой: все о нем говорят, но в действительности он представляется чем-то далеким, смутным и как будто бы не с ними.
А вот теперь мама Куроо ждет внизу, чтобы отвезти сына на вокзал. Еще пять минут — и Куроо уедет.
Конечно, Куроо останется. Сообщениями в его телефоне, спонтанными звонками, командой Некомы: за три года он приучил всех заботиться о Кенме так, что сам Кенма ничего не замечал, но шестым чувством все понимал. Куроо будет звонить ему по скайпу, приезжать на каникулы, по телефону помогать с учебой, как будто они по-прежнему сидят в соседних домах. Куроо будет выспрашивать о Кенме у сокомандников, и с его проницательностью ничего от него не укроется и за тысячу километров. Куроо останется.
Так Куроо говорил.
А Кенма сомневался. Сомневался, сомневался, сомневался. Столько людей появится вокруг Куроо уже завтра утром: людей без боязни публичного общения, людей с нормальным личным пространством, людей с кучей громких идей и заразительным смехом. Кенма знал это, потому что Куроо привлекал именно таких. Останется ли в расписании Куроо минутка, чтобы выслушать, что с Кенмой снова случилась маленькая паническая смерть?
Кенма сомневался. И заранее решил, что если нет — он не обидится. Он поймет. Куроо потратил на него достаточно времени и сил, когда-то нужно выйти на пенсию и хорошенько оторваться. А слова «Кенма» и «хорошенько оторваться» могут стоять в одном предложении только по какому-то гигантскому недоразумению.
Мама Куроо стояла, привалившись боком к косяку входной двери, и наблюдала за процессом. А он был таков: верещащий и путающийся в колесиках чемодана Куроо, все еще пытающийся запихнуть что-то в наружный карман, и пассивно спокойный Кенма, стоически выдерживающий то, как Куроо то и дело наезжает чемоданом ему на ноги.
— Куроо, купишь новые, — из последних сил терпения сказал Кенма.
— Я не хочу новые, — уперся Куроо, ожесточенно засовывая волейбольные наколенники в крошечный и сопротивляющийся каждым швом карман чемодана.
— Они же дырявые. Старые. Куроо, да они воняют. Их надевал Ямамото, Куроо!
От последнего аргумента Куроо на секунду замер, потому что… Ямамото! Но уже через мгновение наколенники снова подверглись атаке, и их летальный исход могло предотвратить лишь вмешательство небесных сил.
…или мамы.
— Тецуро, ты дебил? — вздохнула Куроо-сан, отбирая у сына наколенники и бросая их на обувную полку. — Твой поезд через двадцать минут, а ты все еще дебил?
Куроо глянул на нее виновато, Кенма — с благодарностью. Он уже конфисковал винтажную статуэтку, пачку прошлогодних снэков и засохший гербарий с уроков по искусству, которые Куроо порывался взять с собой, утверждая, что это абсолютно необходимые и «очень важные, правда важные, Кенма, куда, эй, ну!» вещи. Но отобрать наколенники («первые капитанские наколенники, Кенма!») оказалось выше его сил.
— Все взял? — деловито встряхивая чемодан, спросила Куроо-сан.
Куроо, помедлив, кивнул, выглядя как рыба, вытащенная из воды. Кенма знал это состояние.
— Документы, билеты, деньги, кошелек, ключи от дома? — протараторила Куроо-сан. — Еда в дорогу, питье, салфетки?
Куроо некстати вспомнил, что в чемодане у него — радужный галстук, ручка с Муми-троллем и два превосходно вырезанных из дерева самолета с уроков труда. И уж точно никаких документов, билетов, денег…
— Все здесь, — сообщил Кенма, вручая Куроо крепко набитый рюкзак.
Куроо тупо переводил взгляд с Кенмы на собранный рюкзак, как будто никак не мог связать их вместе. Рюкзак выглядел увесисто, был явно собран по-взрослому и без всяких гербариев, и собран был явно Кенмой.
— Я… ну, — Куроо сбился, собираясь было толкнуть речь, но вдруг с ужасом вспомнив, что забыл в стирке трусы с папой Смурфом. — Э-э, спасибо?
Кенма нервно кивнул, теребя в руках нагревшийся телефон. Молчание явно затягивалось. Кенма понимал, что вот они — драгоценные секундочки его-Куроо. Не Куроо-будущего химика, не Куроо-студента, а того Куроо, который в худшие дни выгребал его из одеял и заставлял есть мороженое до тех пор, пока не затошнит и не захочется снова жить. Куроо, с которым они могли не обмолвиться словом за проведенный вместе вечер, но которому можно показать смешную картинку мопса в половине третьего ночи и посмеяться вместе.
— Куроо, иди, — буркнул Кенма, толкая его в плечо в сторону входной двери. — Ты опаздываешь вообще-то.
Куроо спохватился и снова замельчешил: со второй попытки закинул на плечо рюкзак, снова проехался чемоданом Кенме по ногам, кубарем скатился со ступенек и, вереща, как попало погрузил свой многострадальный багаж в машину. Куроо-сан завела мотор.
— Кенма, — позвала она, выглядывая в окно, — закроешь своим ключом, ладно?
Кенма кивнул, глотая позорный комок в горле. Куроо уезжал. Куроо, блин, уезжал.
Уже держась за открытую дверцу машины, Куроо на секунду перестал паниковать и обернулся на стоящего в дверях Кенму. Кивнул — по-деловому, спокойно, как кивал на площадке, мысленно поняв составленный Кенмой план действий.
Кенма кивнул в ответ.
***
Куроо, повинуясь зову желудка, при первой же возможности полез в рюкзак. Кенма, явно желая ему напакостить, сунул еду на самое дно рюкзака, и Куроо ждало малоприятное копание в поисках непонятно чего съедобного. Куроо лишь молился, чтобы Кенма не решил подшутить и не сунул ему эти мерзкие кокосовые батончики. Иначе, ей-богу, он возвратится домой и… Что тогда будет, Куроо не додумал, потому что сразу под молнией лежали его первые капитанские наколенники, красноречиво сверкая как попало зашитой дырой.***
Окно Куроо зияло темный провалом и приковывало взгляд через всю комнату. Как бы Кенма ни вертелся на кровати, окно смотрело на него слепой темнотой и никак не желало убраться из головы. До зуда под кожей Кенме хотелось, чтобы в окне мелькнул огонек разблокированного телефона Куроо, и. И ничего. Кенма глубже зарылся лицом в подушку, жарко дыша в наволочку и чувствуя, как начинает гореть лицо. Куроо: входящее сообщение 03:42 Кенма пллз можешь прислать мне по почте трусы с папой Смурфом?
