падший

Кроули покосился на часы. Потребности в этом не было абсолютно никакой, ведь после спасения этого мира времени оставалось более, чем достаточно. По крайней мере, так это ощущалось. Тем не менее, стрелки указали на то, что скоро рассвет. Четыре часа десять минут. Через минут тридцать солнце бросит свои первые назойливые лучи в комнату. — Ты куда-то спешишь? — Азирафаэль заглянул в глаза Кроули. — Нет. Никуда, — на его лице мелькнула довольная улыбка, которая больше походила на оскал. — И надеюсь, что мы еще долго никуда не будем спешить. Азирафаэль отвел взгляд в сторону и смущенно улыбнулся. «Мы». Его душу грела мысль о том, что они сейчас ближе, чем были когда-либо за последние шесть тысяч лет и ближе, чем им суждено когда-либо быть. «Ближе» во всех понятиях земных выражений. Физически и духовно. Ощутимая связь окутывала их и, прочно затянув узлы, не позволяла бросать друг друга. Единственное, чего они оба не учли, что эта связь присутствовала всегда. Абсолютно всегда. Просто местами они не замечали ее присутствия, местами отрицали, а иногда и вовсе пытались избежать, что было абсолютно бессмысленным и невозможным. — Ты знаешь, — ангел покрутил бокал в руках. — Иногда у меня складывается ощущение, будто я помню тебя дольше, чем мы знакомы. Кроули поперхнулся вином. — Что ты сейчас сказал? — Понимаешь, — Азирафаэль подсел немного ближе. — Я знаю тебя очень долго. И очень хорошо. Порой даже чересчур хорошо, — он тяжело вздохнул, явно собираясь с силами. — Ты уверен, что мы не были знакомы когда ты был на небесах? Кроули озадаченно уставился на него. Этот разговор уже был начат, где-то недели две назад. Тогда демон лично решил попрепятствовать его продолжению: не хотелось, чтобы Азирафаэль встречал Армагедон с новой информацией. Теперь уже ничего не мешало. — А ты меня помнишь? — Если честно, то нет, — Азирафаэль виновато покачал головой. — Но я совсем не знаю механизм работы этого… ну, ты понимаешь… — Падения? — Да. Его. Я же не знаю, как оно устроено. Возможно, когда ты падаешь, тебе меняют абсолютно все. Может, поэтому я не помню тебя? Но тогда почему ты меня тоже не запомнил? Кроули закусил нижнюю губу. — Не знаю, — огрызнулся он, снова пожелав закончить этот разговор. — Или знаю. К чему это сейчас, скажи мне? — Ты что-то замалчиваешь, не так ли? — Да, — демон бросил вызывающий взгляд. — Я не уверен, что тебе нужно знать правду. Начальство… — Да нет же уже никакого начальства, Кроули. Ты сам говорил об этом. Нет наших и ваших. Есть мы, — Азирафаэль практически светился от счастья, проговаривая это вслух. — И ты можешь рассказать все, как оно есть. — Молчать шесть тысяч лет, чтобы однажды, сидя в задней комнате старого книжного магазина и потягивая красное сухое рассказать все? Кроули усмехнулся. А почему бы и нет.

***

У меня было другое имя. Да и я был не я вовсе. Это был не Кроули, который живет на широкую ногу и меняет все вокруг себя быстрее, чем это привыкло делать все человеческое население. Это был типичный представитель небес: спокойный и благорассудный. До одного момента. Мне угораздило совершить большую ошибку. Поддаться мимолетным чувствам и утонуть в них полностью. Я боролся, заставлял себя прекратить и пытался пугать себя страшными картинами падения, которые я сам же и выдумывал. Но чем больше я представлял падение, тем меньше оно казалось мне таким ужасным. Что такого? Ничего особенного. Кроули отвел взгляд в сторону и жадно опустошил содержимое бокала. Мне и впрямь вздумалось, что я могу рискнуть. К тому же, не факт, что кто-то узнает, не так ли? Что ж, я оказался не лучшим обманщиком. Я пошел на поводу у своего собственного соблазна. Ты любовался красотами, которые там были всегда. Я остановился рядом. А дальше… А дальше только хуже. Твоя чертова ангельская улыбка. Когда на твоем лице выступает этот легкий румянец, а уголки губ мягко тянутся вверх. В тот момент мой здравый ум окончательно решил, что за такое и упасть будет не страшно. И я наклонился ближе. Мое тело еще не поддалось эмоциям, а вот разум уже окончательно закружился. А потом… Кроули скривился. Азирафаэль поспешно схватил его за руку. — Тебе не обязательно рассказывать что-либо, если тебе больно. А потом все было слишком странно, чтобы я верил во все происходящее. Я до конца не верил. До самого конца думал, что это просто затянувшаяся шутка, ведь я даже не делал ничего! Но, как оказалось, все вокруг лишь искали повод. И когда моя безупречная чистота дала маленькую трещину, голодные ангелы побежали туда с целью добить меня окончательно. Полные злорадства, похожие на шакалов — о таких ангелах точно не пишут в книгах и не изображают на картинах. Это другая сторона, о которой многим не суждено знать. Но она есть. Они довольно наблюдали за тем, как я медленно подходил к своему триумфальному падению. — А я… что делал я? — Азирафаэль, не привыкший перебивать собеседников, не мог сдержать себя. — Я же не мог быть одним из тех… шакалов? Конечно же нет. С тобой в это время проводилась другая работа — «чистили» твой разум. Ты ведь не думай, что чувства не успели охватить тебя. Успели, да, но не унесли так далеко, как унесли меня. Да и к тому же, ты был не самым интересным объектом на небесах: зрителям было неинтересно твое падение. Намного проще немного скорректировать твои воспоминания и очистить их от всего, что имеет хоть малейшее отношение ко мне. Так и возни с этими падениями меньше, и больше внимания можно уделить моей персоне. Было принято решение о моем падении. О том самом, которого так давно ждала большая половина небес. Да, вот такие вот они — чистые и непорочные существа, которые только и ждут момента, когда ты споткнешься и полетишь вниз. А лететь пришлось долго. Или нет. Время — это странное понятие. Есть определенные отрывки: секунды, минуты, часы, сутки, недели, месяца, годы, десятилетия, века — все они отличаются своей продолжительностью. Человеку — да и, в целом, любому разумному живому существу, достаточно легко удается понять прошедшее время. С не самой высокой точностью, но все же удается. Но не в падении. Время. Не то, чтобы оно тянулось долго или слишком быстро: скорее, оно попросту отсутствовало. Вероятнее всего, разум был слишком поглощен физическими ощущениями, чтобы концентрироваться на нем. — Это было… больно? Как тебе объяснить… Знаешь, люди привыкли нарекать кого-то другого своими врагами. Но это не так. Самый главный враг — ты сам себе. Только ты управляешь происходящим и только в твоих силах поворачивать жизнь со стороны в сторону. Во время падения самое страшное, что происходит — это то, что ты понимаешь, что происходит. От мыслей становится больно. Боль отдается повсюду: в голове, в глазах, в руках, в ребрах. Хуже всего давались крылья и глаза: они вспыхнули огнем. Да я, в принципе, весь горел. Но врезающиеся в спину крылья черствели, а глаза теряли способность видеть что-либо вокруг. Хотя, все-таки, колебания души приносили намного больше мук, чем любая боль. Я видел — нет, не видел — я ощущал, как отдаляется рай. Как что-то внутри меня умирает и не дает ни единого шанса на возрождение. Я понимал, что я теряю что-то особо ценное и я был убежден, что мое самое большое наказание это не найти это «что-то» снова, а не понять, что это «что-то» из себя представляет. Огромное пустое место внутри меня — а что его должно заполнять, мне совсем неизвестно. Каждая мысль отдавалась жгучей болью, но я не мог остановиться. Я пытался кричать, но звук уходил в пустоту, которой вокруг было слишком много. В ушах стоял шум: смесь воплей, смеха, плача и треска костей. И вдруг — тишина.