Туман в воздухе и Песнь духа

Ночь полноводна, пьянит. Бередит кровь, подстегивает к греху. Настолько, что невозможно заметить, как чужая жизнь протекает сквозь пальцы… Я не заметил, пока она не опала на диван роскошно алых тонов в небольшой комнатке приватного клуба. Бескровная. У меня ёкнуло сердце и осознание произошедшего не сразу пробилось сквозь исступленное отрицание. — Твою мать. Почти сразу открылась дверь, запертая изнутри. Поворота ключа или не было, или я его не услышал. В глазах Хёвы удивление задержалось ненадолго, сменившись смирением. Он тихо прикрыл за собой дверь, уронил у порога свой полупустой рюкзак. — Не зря пришел… — Что ты здесь делаешь? — Был в этой части города. Почему-то решил зайти, — неспешно он подошел к дивану. Взгляд у него был сосредоточенный, острый. — Теперь молчи и оставайся на месте. Прочерком в воздухе мелькнуло красное кресло. Хё сел, сделал глубокий вдох-выдох, взмахнул рукой. Словно повинуясь движению ваги, девушка рывком села, нелепо качнув головой. А следующие несколько минут провалились в сознании как странный сон. Волосы — рыжий пламень — взметнулись вверх. Показалось даже, что в них пляшут искры. Тишина, опавшая было на комнату черной тряпкой, разорвалась не сразу. Трещинками по льду пополз шепот — быстрый, многоголосый, тихий и в то же время оглушительный. Губы мага не шевелились, но в шепоте, кажется, был и его голос. Тело конвульсивно дернулось, делая холостой вдох, раскрыло пальцы веером. На глубине зрачков мага заплясал огонь — они стали непроницаемы, как в трансе. Легкой рукой он коснулся лба, губ, солнечного сплетения девушки. И она открыла глаза. Грета, пепельно-русая, при жизни улыбчивая, с крупными лошадиными зубами. Подернувшись светом быстро стягивались рваные раны на шее, и даже фиолетовые браслеты синяков исчезли с запястий. Но лицо её дрогнуло и исказилось надрывным всхлипом, после чего девушка разрыдалась. От этого плача мороз шел по коже. Хёва ждал. Наконец она выпрямилась и посмотрела на него тускло и отрешенно. — Слушай, — его голос был спокоен, спокоен до жути. Угли зрачков не беспокоили её. Кажется, её уже ничего не беспокоило. — Сейчас ты поправишь одежду и макияж. Выйдешь из здания, при этом стараясь вести себя непринужденно. Выйдешь к дороге и выбежишь на проезжую часть. Если надо будет — дождешься кого-то, кто будет мчаться во весь опор. — Мне не будет больно? Голос остался прежним, но в контексте от его звучания замутило. Кажется, она захотела обернуться, но Хё придержал её лицо спокойной рукой. — Уже нет. Ты просто уйдешь. Её лицо скрылось от меня, но, спустя мгновение, она кивнула и поднялась. Пока она собиралась, мы сидели молча и в комнате слышался только шорох её торопливых движений. Потом она ушла. Хё проводил её непроницаемым взглядом и, по хлопку двери, спросил: — О чем ты думал, Сон? Оцепенение постепенно спало и, запустив раскрытую ладонь в волосы, заметил, как дрожат мои собственные руки. -Такого ни разу не бывало на континенте. Черт, я…- рык невольно клокотнул в глотке. Слабость. Непростительная слабость. — Что ты только что…? — Что я умею или нет сейчас не важно, — он отряхнул руки, по виду еле сдерживаясь, чтобы не обругать меня на чем свет стоит. — Когда голоден, лучше спроси с меня лишний раз. Ты же знаешь — я не откажу. Я ничего не смог на это ответить. Тут Хё вздрогнул и, темнея глазами, произнес: — Всё. Можем идти. За порогом было людно. Посетители выбежали к трассе, кто в чем был, и за их спинами едва была различима и машина и то, что распласталось перед ней. По дороге мы заскочили в поздний трамвай. Дом был почти на другом конце города, трамвай стучал по улицам, будто призрак. Кондуктора уже не было, и только машинист дремал в своей кабине. Вагон был пустым. Хё дремал, склонив голову мне на плечо. Весь путь до этого мы молчали, но тут, в дребезге и ленивом стуке, я всё же сказал: — Прости. Это не должно было произойти. Почему только я не смог остановится в этот раз… — Голод. На неделе были сплошь неудачные вылазки. — Голод меня не оправдывает. Неудачные недели бывали и раньше. — Не оправдывают. Теперь буду следить за тобой получше, вот и всё. — Ты говоришь, как заботливая мамочка. — Кто бы говорил, оппа. Ворчливый дедушка. — Я старше тебя всего на три года. — Ничего страшного, — он улыбнулся и поудобнее уложил голову. — Знаешь, я твой друг. то еще хуже, чем заботливая мамочка. Трамвай стучал. Его размерянное движение успокаивало. — Хев? — Да? — Ты и до этого воскрешал людей? — Да. Какое-то время даже подрабатывал этим на островах. — И тебя не заметили? — Там люди простые. В хорошем смысле. Большая часть верит в магию и умеют хранить секреты. Кому-то хотелось уточнить детали завещания, кто-то просто попрощаться. Попросить прощения. — И всегда с душой? — Да. Только в первые разы получались куклы в живых телах. Кролики, котята, птички… В детстве я умел не столь многое. А люди всегда — отзвуками настоящей жизни. — Раньше я слышал об этой технике. Но там всегда были болванчики, боевая мощь или покорные рабы. — А не болванчики — это жестоко. Выдергивать дух из-за завесы смерти. Будить память. Да и, недолго возвращенные держаться. Жизнь сжигает их до праха спустя несколько часов, — он вздохнул. — А по-другому у меня не получается. — И почему ты мне об этом раньше не рассказывал? — …а кто о таком рассказывает?