Туман в воздухе и Песнь духа

— Сбиваешься, — он качнул головой; в его исполнении этот жест казался проявлением вселенской скорби. — Попробуй еще разок. Я сдержал раздраженный вздох и заново занес пальцы над клавишами. У нас старое фортепьяно, то и дело расстроенное, но за что-то его здесь любят, любовно стряхивают пыль. Мать играет редко — от волнения ноты разбегаются из-под тонких пальцев, никак не желая складываться в мелодию. Кроме неё — брат. Брат умеет его даже настраивать, по-настоящему. Он следит за моими руками — глаза у него темно-синие, проницательные; кажется, любое движение может найти в них отклик. Мало кто замечает цвет — даже сейчас, в солнечный весенний вечер, он почти не заметин — но проницательность в Ен Лине видна каждому. У меня разбиты костяшки, в кровь. Мои пальцы неуклюже перебирают зубья инструмента; после очередного, громкого соскока Ен Лин замечает своим тихим, спокойным голосом: — Ты давно не практиковался. — Да, с тех пор как поставил удар, — он мягко отстраняет мои руки и наигрывает мелодию — с надрывом, переливами капель; в ней мне слышится стук минутной стрелки или биение сердца. — И почему только мать решила, что я должен это уметь… — Подсознательно ей бы хотелось, чтобы в мире было хоть что-то прекрасное, — он снова уступил мне и всё так же неуклюже я попробовал повторить этот перестук; вышло уже немного лучше. — Мы не можем её в этом винить. Да и, у тебя есть слух. Когда ты был младше, у тебя отлично всё получалось. — Тогда у меня было чуть меньше забот… — Не спорю, — он смотрит на мои костяшки и с трудом отводит взгляд. Его трость прислонена к крышке инструмента, сбоку; обычная трость — то, что используешь ежедневно обычно не нуждается в особой красоте. Он начал ходить с ней еще в моём глубоком детстве — по его словам, родители и он сам переборщили с безопасностью; ограничили движение настолько, что сустав в правой ноге оброс темной гематомой и, в конце концов, утратил подвижность. Таким, как он, нельзя получать травмы. Вообще нельзя. Не будь 8-й фактор таким редким и таким дорогим, всё было бы куда проще — 8-й фактор решает большую часть проблем, сводя гемофилию к строчке в истории болезни. Но всё не так. Еще в год у Ен Лина на теле стали появляться синяки — произвольно, без всяких причин и, с тех пор, жизнь стала немного сложнее, чем раньше. Когда у него появились постоянные, небольшие, как для имаго, клыки, мать плакала от затаенной радости. Человеком бы он не выжил. — Продолжаешь драться. Теперь мелодия идет яснее, правда, ненамного; от недавних ударов пальцы болят и плохо слушаются. Брат милосердно подыгрывает мне гибкой, длиннопалой рукой. — Мне это не сильно по душе, — он не живет с нами постоянно, как мне кажется для того, чтобы не мозолить глаза отцу; я долго был проигравшим, слабым, но смог по крайней мере отвоевать своё право на жизнь; отец всегда придерживался идеи естественного отбора, поэтому со всеми своими проблемами мы всегда должны были справляться сами. Брат же не мог быть сильным, физически, с рождения. Кажется, отец видел то же, что и я в этом высоком, спокойном силуэте; но сам Ен не хотел этого замечать. В конце концов, не будь у него права жить — он бы не выжил. — Я знаю, — наши взгляды пересеклись; он хмыкнул. — Мы знакомы уже девятнадцать лет. В другом месте ты бы никогда не был таким. Здесь всё устроено так, чтобы никому не было хорошо. — Интересный способ достичь равенства. — Зато действенный. — Тебе не кажется, что наша жизнь похожа на большую концепцию фильма ужасов?..Маски, под масками — клыки. Никто не знает, где враг. И никогда не понятно, укусит ли тебя до крови имаго или свой же, человек… — Тиен, я знаю, что ты хочешь уехать отсюда, — я застыл, не в силах посмотреть на него. Он накрыл мою руку своей и шепнул, почти неслышно в пространстве, полном тусклых, длинных солнечных лучей, — Продолжай играть. Когда мои потуги в музицирование вновь раздались в гостиной, я тихо произнес: — …да. — Ты же понимаешь, что это почти невозможно без пропуска? — Конечно. Поэтому я хочу просто сбежать первым попавшимся кораблем с забитым под завязку трюмом. — Рисково. — К черту. Меня могут вышвырнуть за борт, но я буду даже не против. Он едва слышно рассмеялся, задрожав плечами. Легкие, чуть вьющиеся волосы отблеснули в солнечном свете чернильным пятном. — Маннэ… Удивительный у меня всё-таки брат. Это может даже сработать. — Ты думаешь? — Да. Только не могу понять, почему ты всё еще этого не сделал. Тупик. Сердце болезенно сжалось, кажется, так и нее забившись. Я никогда не говорил ему, что все самые отчаянные поступки совершал, глядя в его сторону. Поднимал голову после побоев, раз за разом сбивал костяшки. Боролся с мыслями.Но что это значит, по сравнению с Еном? Большинство ему подобных не получают образование; не работают. Ен Лин — педиатр в одной из клиник. Однажды капризный ребенок ударил его по лицу и брат неделю пролежал дома, чудом не потеряв левый глаз. Но, не смотря ни на что, он никогда не злился и всегда находил в себе силы улыбнуться, уголками глаз. Снова прийти в дом, обнять мать, пожать руку отцу. Сесть со мной за фортепьяно. У него на лице, под левым глазом, четче, чернее сосуды. А я ведь правда собираюсь уйти. Навсегда. И всё еще не могу сказать старшему, почему не могу уехать. Сделав глубокий вдох, собираю слова, пытаясь побороть внутренний стыд. Ен Лин обнимает меня за плечи и долго не отпускает.