Часть 1
12 июля 2019 г., 23:45
Он оставляет его в таком положении на несколько часов.
Считать — вот всё, что ему остаётся.
Приходится насильно заставить себя расслабиться, замедлить дыхание — так, словно всю жизнь дышал через раз. Не шевелиться. Не сметь напрягаться. Не сметь терять сознание. Сидеть и дышать.
В глаза лезет мокрая от пота чёлка, небрежно встрёпанная им напоследок. Это не закон подлости — это чужое решение. Нервная система Дазая раскрыта перед ним, как карта метро, и для него, заставшего первые терракты на этих криво выстроенных ветках, не составляет никакого труда уронить пару человек на обнажённые рельсы. В масштабе города — статистически допустимая неприятность. В масштабе одного Дазая — стойкий вкус свёртывающейся крови, мешающийся с запахом жжёного мяса. Всё — лишь от чёлки, невесомо и мерзко щекочущей лоб. Мелочь обращается в пытку, и ему приходится отвлекаться на невыносимую боль, лишь бы не ёрзать, и обратно — лишь бы не завыть в голос и не вывернуть себе челюсть. Лишь бы не заплакать. Не проронить ни звука. Не шевелиться. Не напрягать шею. Ни в коем случае не сдаваться. Просто дышать.
Сознание коротко ласкает мысль о том, как извращённо-красив он сейчас со стороны. Она не успевает обернуться крупицей самодовольства — не смотреть на него такого, расхристанного и подчинённого, иному властолюбцу должно чего-то да стоить, — потому что на грудь вновь стекает густая нить слюны и плюхается, впитываясь в ткань. Он унижен и не имеет шанса забыть об этом долее, чем на секунду, — челюсть ноет и поскрипывает натянутыми до упора суставами. Сглатывать нельзя. Слюна льётся из его рта дурнопахнущим потоком и мерзко похлюпывает. Дазай не уверен, что его не вырвет, если он попытается облизнуться, и потому — даже не пытается. Нет, не поэтому. На самом деле он просто не может — и был бы этому рад, если бы тяжесть до корня языка не оставляла его балансировать на грани рвотного рефлекса. Хочется закашляться или сглотнуть, лучше — выблевать всю боль, согнуться пополам в своё удовольствие. Нельзя. Можно дышать. Заставить нижнюю часть лица онеметь, обездвижить её, забыть о текущей с подбородка слюне. Забыть обо всём, особенно — о желании утереть рот. Ни рукой, ни об воротник. Ни в коем случае. Только дышать.
Стальные распорки давят синяки на коже вокруг губ, тяжело держатся на лице. Металлическая лопатка плотно прижимает язык, на что он рефлекторно сопротивляется. Его невозможно расслабить до конца: он дрожит, скользит и мелко корчится, поджимаясь до гадкого першения в горле. Всеми силами Дазай держится и дышит ровно. Жёсткая полоса попрёк его шеи давит на кадык и пережимает артерии. Гулким стуком в неё с оттяжкой бьётся пульс, — кажется, скоро от него заложит уши. Три тонкие цепи держат ошейник на коротком поводке: одна крепится у самого основания, недалеко по бокам — две другие. Все они тянутся к спинке стула, наглухо ввинченные в неё. Сбоку, на точке пульса — хорошо затянутая застёжка, плавно сужающая кольцо ошейника при каждом движении. Если Дазай дёрнется — она затянется. Если Дазай сглотнёт — она затянется. Если Дазай наклонит голову — она затянется.
Дазай сидит неподвижно, но она всё равно затягивается. Потому что он дышит.
Издевательски свободные ноги затекают и преют в обуви. Подошвы стоп раскаляются от бездействия. Пот редко скользит по вискам, из нелепо раззявленного рта течёт и течёт слюна. Недостаток кислорода делает из Дазая идиота. Он чувствует себя инвалидом. Беспомощным куском мяса, роняющим слюни, бессистемно мычащим в ответ на связную речь. Он не издаёт ни звука, но знает, что будет звучать именно так, — словно поражённый церебральным параличом. Отвратительно. Слабоумно.
Нет хуже для его гения. Нет лучше для его самонадеянности.
В обманчиво слабых руках Мори-сенсея есть удивительная сила. Возможно, так действует его способность, укрепляя изнутри, когда это необходимо. Это объяснило бы его исключительную неуязвимость, но ничего не объясняет, когда он натягивает кожу на предплечье Дазая, ведь Дазай светится как медицинский прожектор — голубовато и мёртво, оставляя на лице Мори-сенсея синюшный отсвет и глубокие провалы теней. Руки Мори-сенсея обтянуты одноразовыми перчатками, но он то и дело касается руки Дазая голым предплечьем. Силы Дазая хватило бы на то, чтобы обнулить его и через перчатки, — вот только работает Мори-сенсей исключительно сам, не размениваясь на помощь способности. И скальпель под туго натянутую кожу вгоняет тоже сам.
В полумраке легко ошибиться, поэтому он не берёт даже крохотного замаха — просто прислоняет острие к руке и принимается давить, намертво прижав предплечье свободной рукой. Пронзив мясо насквозь, лезвие идет дальше, в податливую поверхность подлокотника, обитого пробковым деревом. Дазай контролирует себя — слёзы кончаются на втором скальпеле. На железном столике лежит ещё четыре. А всего их шесть.
Он оставляет его в таком положении на долгих несколько часов. Раскрытый рот, и рубашка на груди вся вымокшая, гадко липнет и воняет слюнями. Лоскуты распоротых рукавов грустно свисают с локтей, пропитанные кровью. Кровь и на полу, но её не так много: Мори любовно смазал лезвия у него на глазах. Чёрный ошейник, плотно огибающий кадык, дрожащий вслед за тугими мышцами. Эти нелепые тяжёлые распорки, влажно поблёскивающие в полумраке. И вторящие им серебряными бликами от света за незапертой дверью тонкие рукояти шести скальпелей.
Дазай не думает, что с ребёнком так нельзя. Дазай знает, что заслужил это.
Мори заходит в комнату, когда его наконец пробирает на смех: натужные обрывочные сипы, звучащие так, словно кто-то методично бьёт по игрушке-пищалке. Жалко, убито звучащие истерикой.
— Чуть не забыл про тебя… Ты всё понял, Дазай-кун? — лишённым брезгливости жестом с него снимают мокрые распорки и защёлкивают лопаточку вовнутрь.
Взгляд в упор пригвазживает не хуже скальпеля. Холодные пальцы расстёгивают ошейник: Дазай валится головой вперёд, задыхаясь от смеха и надсадного кашля, давится слюной до хрипа, пока Мори один за другим медленно вынимает из его рук скальпели. Глубоко и сипло дыша, он с усилием выравнивает конвульсивный сердечный ритм. Пустая безмятежная улыбка плывёт по пульсирующему болью лицу.
Мёртвый взгляд сталкивается с испытывающим:
— Этого больше не повторится.
— Хорошо.
Быстро и безропотно Элиза приносит Мори-сенсею аптечку и исчезает, не проронив ни звука. Видимо, на сегодня с него хватит непослушных детей.
Он включает лампу только сейчас. Методично смывает с рук Дазая кровь. Ловко перевязывает сперва левое предплечье, за ним — правое. Когда у Дазая запоздало идёт кровь носом, он чувствует себя почти виноватым. Мори-сенсей лишь качает головой — возможно, думает, каково будет отстирывать рубашку — и, смочив ватный тампон, суёт его в закровившую ноздрю. Дазай, жадно дышащий ртом, едва замечает — его куда больше занимает бесконечное жжение в лёгких. Кислорода всё ещё не хватает, горло всё ещё словно перехватывает поперёк. Дазай вздрагивает, когда Мори-сенсей кладёт ладонь поверх неотжившего следа от ошейника и запрокидывает ему голову. Пальцы деликатно принимаются втирать что-то в ноющую кожу: подбородок, щёки, губы. Мори-сенсей смотрит ему в глаза и держит по-настоящему крепкой хваткой. Только дышать.
— Меня не интересует, что движет тобой, Дазай-кун.
Слова низко звучат сплошным потоком.
— Мне достаточно того, что я знаю, как с этим бороться.
Это холодные, глубокие воды.
— Не разочаровывай меня.
В них водятся страшные звери.
— Я знаю, чего стоит твой разум. Я забочусь о тебе.
С холодными-холодными руками.
— Умей и ты заботится о том, что тебе дано. Чуя-кун — не твоя собственность.
Если улыбнуться им, они не станут улыбаться в ответ.
— Я не позволю тебе сломать его. Он ценен.
Они умеют приближаться вплотную за долю секунды и звучать сразу отовсюду.
— И то, что я по-своему ценю тебя, не значит, что это не даст мне тебя уничтожить.
В глаза им смотреть нельзя.
— Ты слышишь, Дазай-кун?
Теряя сознание, Дазай не может понять, что так настойчиво веселит его в сложившейся ситуации.
Отключаясь, он точно знает, что всё-таки победил.
