я не знаю, в чем природа ему отказала?

Проснувшись утром с тяжёлой головой и припомнив отрывисто вчерашний день, я оделся и вышел к Тургеневу. Он уже завтракал и звал присоединиться к нему. Он всё ещё находился в радостном состоянии, но этому было ещё далеко до вчерашней эйфории. Будучи недавно вставшем, я больше молчал и слушал, чем говорил. За весь завтрак Тургенев ни разу не обмолвился о наших планах, что заставило меня сомневаться в реальности вчерашнего разговора. Прощаясь, он сказал, что собирается вернуться к литературным трудам, от которых так отвык за время наших с ним каникул, мне же он советовал тоже самое. За последние насыщенные и напряжённые месяцы я много уставал, корил себя за бездеятельность и, как я сейчас думаю, вследствие развивавшейся во мне болезни, развил мнительность. В его обычной широкой улыбке показалось мне что-то насмешливое, а упоминание о работе, которая уменьшит наше общее времяпровождение, выглядело как повод для намеренного расставания. Ещё по дороге я надумал много лишнего и упивался разрастающейся во мне злостью на всех и вся. Пытавшемуся завести со мной беседу ямщику я ответил грубо и односложно, одновременно желая ссоры, но ещё всё же держа себя в руках. Поднимаясь быстрым шагом по лестнице, я ещё этажом ниже моего услышал голоса моей хозяйки и сожителя. Но войдя в квартиру, услышал и ещё один хорошо знакомый мне голос. — Ах, вот и барин пожаловал, — краснощёкая хозяйка радостно сказала, оборачиваясь ко мне, но, увидев меня, стушевалась. — Может, зайдёте в следующий раз, — уже хорошо зная меня, Григорович посоветовал князю N, который лишь с лёгкой улыбкой поначалу протянул мне руку. — Я посылал к вам ещё вчера, но не получив ответа, заглянул сам, — проговорил он так спокойно, что я более не мог выдержать. — Вы писали мне? Я хотел позже, но раз выдался случай, то разъяснимся же сейчас, — уже повышая голос, продолжил я, — Я хочу порвать с вами раз и навсегда, и чтоб ноги вашей в моем доме не было. Куда же вы? – окрикнул я Григоровича, уводящего хозяйку. — Возможно, вышло какое-то недоразумение, — всё так же тихо проговорил князь. — Недоразумения здесь никакого, здесь только подлость и цинизм, — я поймал его вопросительный взгляд на себе, — Молодой человек, лет двадцати двух или около того, влюбляет в себе невинную девушку, и, воспользовавшись её наивностью, увозит в глушь от матери, где оставляет на смерть её и своего не родившегося ребёнка, — по его лицу прошла лёгкая усмешка понимания, но в тот же миг оно вновь обернулось в серьёзное, — А затем, без доли раскаяния бежит в Европу придаваться содомии. По его лицу повторно прошла болезненная усмешка, и он опустил глаза в пол. — Вас что-то смешит?! Может, вы находите всю эту историю забавной? Или может вы сочувствуете этому подлецу? — Послушайте, я очень тронут до глубины души всей этой историей, меня смешит лишь форма, а не содержание. Говорите прямо и без увёрток, — тон ещё напоминал о недавней усмешке, но тёмные глаза глядели с усталостью и тоской. — Вы хотите прямо, извольте. Вызвать вас по одному и тому же делу я не смею, однако найти повод не сложно. Как вы заметили, говоря косвенно я уже назвал вас подлецом, теперь же говорю прямо. Вы подлец. — Я имею твёрдое убеждение на счёт дуэлей и более в них не вступаю. — Так?! Может вы, князь, не считаете и возможным от меня оскорбиться?! — Ни от кого не считаю возможным, — по губам прошла лёгкая судорога, напоминая, что он довольно серьёзен. Теперь рассмеялся и я. — Всё ваши фокусы. Бог ведь возвысился над всеми, что не может уже никем и оскорблён быть, — расхаживая по комнате, я старался, раз гневом не вышло, то насмешкой его разозлить. Он улыбнулся. — Марфа Петровна (так звали мою хозяйку), Дмитрий Васильевич, войдите сюда, мы уже помирились. Они заглянули, и, увидев моё радостное лицо, хозяйка уверилась в порядке и спокойно вошла, но Григорович не поверил маске и неуверенно остановился. Я улыбнулся ему ещё шире, на что он только более покосился. Я резко развернулся и ударил по щеке князя. Хозяйка вскрикнула; князь было машинально закрыл раскрасневшееся пятно на белой коже, но передумал. Я заметил одномоментную вспышку гнева в его взгляде, но он тут же удержал себя, опустив глаза. Я оглянулся на свидетелей, думая, что благодаря ним достиг своей цели вызвать в нём злобу, чтобы он принял вызов. Но ошибся. Вновь взглянув на него, я увидел лицо смиренного праведника без толики гнева. — А может, прежде имея пристрастие, мне надо было идти не в бордель, а сразу к вам? Аль дорого бы взяли? Я вышел из квартиры, хлопнув дверью, чтоб хоть как-то показать себе свою мнимую власть над чем-нибудь. Быстро сбежав с лестницы, я почувствовал холодное свежее дуновение ветра, окутывающее мою разгорячённую кожу. Я обошёл весь город, успев окончательно продрогнуть. Перед глазами постоянно вперемежку вставали картины нашей ссоры с князем, его праведный вид и едва уловимый бесовский взгляд. Иногда эта сцена вымещалась приятными воспоминаниями тургеневской деревни. В такие моменты мои окоченевшие пальцы будто слегка согревались. Но затем я вспоминал тот насмешливый взгляд Тургенева, коим он меня одарил утром. Замёрзшими руками я вцепился в ещё более ледяные перила на мосту Невы, немного перевешиваясь. Сильное течение быстро уносило воду. Ветер на мосту ещё сильнее обдувал меня, развивая волосы. Пресытившись бесконечным потоком, я отцепился от перил и сложил руки в карманы пальто. В руки попались холодные монетки, и я достал их. Их оказалось достаточным, чтоб можно было зайти в кабак. Около одиннадцати вечера я оказался в прихожей Белинского. Мой замёрзший и измученный вид сперва напугал служанку, но она всё-таки согласилась передать Белинскому о моём приходе. Быстрее, чем я ожидал, я услышал шаги обратно. Явился сам Белинский с очень сострадательным лицом. — Милый Фёдор Михайлович, вы пришли, — он коснулся моего плеча и ввёл в комнаты, — я слышал о вашем исчезновение, мы все очень беспокоились. В такие холодные весенние дни очень легко простудиться, тем более при нашем-то климате. Он добро, по-отечески взглянул на меня. Это было приятно, хоть фраза «мы все очень беспокоились» и покоробила меня. Он усадил меня в кресло, и попросил служанку поставить чай. — Иван Сергеевич с ума сходит, надо ему сообщить, что вы нашлись, — говорил он, суетливо ходя по комнате. — И он знает? Белинский зашёлся чахоточным кашлем, напоминавшем о всё более развивавшемся в нём туберкулёзе. Оправившись, он продолжил: — Да, Григорович сразу сообщил мне, увидев в каком состоянии вы ушли. Я сказал Тургеневу, чтоб он оставался у себя, так как думал, что вы пойдёте к нему. Облик заботливого батюшки слетел с него и, поглядев немного в окно, он зашторил окна и присел на диван. — Но вы пришли ко мне. — Да. Теперь единственным источником света оставался камин. — Почему? — Не знаю. Мне некуда было больше идти. Оставаться в кабаке дальше я не мог, ибо истратил все средства. — Выходит, вы в разладе и с Иваном Сергеевичем, — я промолчал, и он сменил тему: — Мне также передали и саму ссору. Вы так настойчиво хотите стреляться, — в комнате воцарилось молчание. — Он не согласится в любом случае, это вам известно, — продолжил Белинский. — Я приложил все усилия для обратного, но даже если это не помогло, то я больше не намерен совершать что-либо. Можете не беспокоиться. Служанка внесла чай, и диалог вновь прервался. Я сделал глоток. Горячая жидкость приятно обжигала горло, согревая. — Вы несправедливы с ним, — Белинский отвёл взгляд от чашки и пристально взглянул на меня. — Я поступаю соответствующе. Жаль лишь, что я узнал об этом слишком поздно. — Вам вовсе не следует его наказывать, он и так достаточно сам себя наказал. — Предлагаете на это закрыть глаза? Полагаете, что пить и придаваться содомии за деньги есть большое наказание? — Вы смотрите лишь на внешнюю сторону событий, вы не знаете, каких мыслей он придерживался. — Тех же, что и сейчас. Убить девушку и ребёнка, на то ведь его «воля». Захотел — убил, не захотел — спас. Увы, на этот раз им не повезло, что он выбрал первый вариант. Да разве богам свойственны простые человеческие чувства? — я зло улыбнулся и почувствовал резкую боль в голове. Белинский слегка улыбнулся: — Свойственны. Он очень привязан к вам.