я не знаю, в чем природа ему отказала?

Вскоре мы узнали, что его больше нет с нами. Это произошло около полночи. В это известие было трудно поверить, хоть все мы ожидали этого и были готовы. Мы будто вторично осиротели. До рассвета с телом остались только самые близкие, и чтобы дополнительно не обременять его семью, многие из нас не пошли к нему на квартиру в ночь. Хоть я и был привязан к нему, я не пролил ни одной слезы, узнав об этом. Возможно, я просто никак не был в силах осознать это до конца. Мы часто ожидали этого, и теперь факт свершившегося не укладывался в голове. Казалось, будто смерть вовсе и не обозначала конец нашим встречам. Кажется, как и прежде мы по несколько раз в неделю, узнавая о кризисе, хоронили его, так продолжится ещё долгие годы. И через пару дней я вновь буду бояться его смерти, как и несколько дней назад. Сколько бы умом я не понимал всё, сердцем я никак не мог это принять, а слёзы всё-таки от чувств. Я, как и всегда прежде, поднялся по столь привычным мне ступеням в его доме. Как много раз я спешил по ним к нему, слыша, что ему стало хуже. Неужто больше я не почувствую в себе этого волнения, надежды застать его? Я так привык. Входные двери были распахнуты, а по комнатам гулял ветер, такой, который бывает будто только в тех квартирах, где есть мертвец. Ещё на лестничной площадке я стал встречать знакомые лица, с которыми на ходу вполголоса здоровался. Я видел Некрасова и Герцена. У самого входа той комнаты, где был он, я узнал Тургенева. Его лицо осунулось, а глаза были опухшими. Он явно не сомкнул глаз за эту ночь. Увидев меня, он приветственно кивнул и голосом, которым я никогда прежде у него не слышал, произнёс: — Я всё ещё не могу туда войти. Он нервным кивком указал на дверь. Подойдя ближе, я заметил, что он весь слегка дрожит. Он с просьбой взглянул на меня, хотя я и понимал, что заключалась в невозможном: чтоб этого всего не было. Я открыл дверь и вошёл первым, почувствовав за собой присутствие Тургенева. Дверь закрылась и мы оказались в мёртвой тишине. Свечи тускло освещали небольшую комнату, в центре которой стоял гроб, пышно украшенный. И я увидел профиль его лица. То же самое лицо, которое я так привык видеть, но теперь оно было совершенно неподвижно. Я почувствовал слабость в ногах и сел на одну из лавок, окружавших гроб. Я больше не мог оторвать взгляда от этого лица. Та же линия лба, острый нос и навечно застывшие закрытые глаза. Бледная, набеленная кожа, напоминающая маску. Я почувствовал подступавшие к горлу слёзы и как всё внутри меня дрожит. Чуть ниже шеи он был закрыт белым покрывалом, но так ненатурально, как никогда не ляжет живой человек. Во всём проскальзывала неестественность. Я вновь был прикован взглядом к его лицу. Всё, кроме этого, как будто померкло и не существовало. Я ощутил лёгкое головокружение. Время остановилось. В мире осталась только эта комната. Спросил бы кто-нибудь сейчас меня нынешний год, зима ли или лето за окном, я бы не нашёлся с ответом. И продолжал смотреть, впившись взглядом. Я не позволял слезам течь, так как не хотел и на миг застилать взор. Я знал, что вокруг меня были ещё люди. Живые люди. Иногда до меня доносились их слова. «Как же сильно он мучился» Казалось, отведи я сейчас взгляд, случится что-то непоправимое. Я потеряю это состояние. Время вновь начнёт свой отсчёт. А я так не хотел туда, обратно. «Он любил всё красивое» Только бы не встретиться с чужим, живым взглядом. «Это всё» Всё? Всё. Но не как конец, а как абсолютность, как вся вселенная. Всё что только может быть, тоже является этим «всё». Это не конец. Это включает в себя и конец. Что-то безмятежное. Кажется, я запомнил линии этого лица навсегда. Я закрываю глаза и вновь вижу его. Открываю и вновь прикован к нему. Но я больше не ощущаю отчаяния и сожалений. Только усталость. Я дальше не понимаю слов. Слова больше не нужны. Я стал постепенно возвращаться в себя. Голоса вокруг меня вновь обрели своих хозяев, и отрывки слов стали складываться в предложения. Люди приходили и уходили. Я встал и вышел, не оглядываясь. Морозный кладбищенский ветер, столь свойственный таким открытым пространствам, так и пробирал до костей. Перед захоронением вновь открыли гроб, но здесь, под бескрайним белым небом и таким же полем вокруг, я не ощутил того, что было во мне в той тесной, тёмной комнате. Однако я всё ещё избегал взглядов живых в присутствии мертвеца. Могильщики перекидывались обыденными фраза о том, что теперь явно мороз надолго возьмётся и земля вовсе задеревенеет. Я слышал, как несколько женщин плакали. Гроб окончательно закрыли и стали опускать. Могила, ещё не припорошённая снегом, ярко выделялась. Я оглянулся. Тургенев, стоя совсем близко со мной, неотрывно смотрел на могилу, однако уже полностью сознательно. Тогда я больше не видел у него того взгляда, который был в самом начале. По его бледному лицу выступили красные пятна, но слёзы давно высохли. Губы были нервно и досадливо сжаты. Он уловил мой взгляд и грустно, но как-то очень добро, почти незаметно кивнул мне, так что мне полегчало. Я наклонился и вслед за другими кинул холодный комок земли в могилу, предварительно сжав его. Я ощутил твёрдость земли и связь с нею, её необъятность по сравнению с нами. На ладони остался след. Пальцы болели от холода, ветер обжигал лицо, но от этого не хотелось скрыться. Эти ощущения были отличием нас от здешних, от мертвецов. Несколько отряхнув руку, я сунул её в карман. Я заметил среди людей N, которого за сегодня всё ещё не встречал. Его лицо было совершенно пусто. Я не видел опухших глаз или каких-либо признаков скорби. Только стеклянные беспамятные глаза, бессмысленно глядящие вперёд. Ледяной ветер трепал его волосы. Но он, кажется, не видел ничего, так что я не стал здороваться с ним. Кто-то подтолкнул его и подсказал тоже бросить землю вслед за остальными. Он бесчувственно повиновался совету, наклонился и взял горсть, стиснув комок в руке. Протянув руку вперёд, он раскрыл кулак, и клочки земли полетели на гроб, который успел уже вовсе скрыться за ними. Сделав шаг назад, он рассеянно провёл рукой по груди, так что на чёрном элегантном пальто протянулись следы земли. Я поражённо глядел на него, но он, кажется, так и не понял, что он сделал что-то не то. Я повернулся к Тургеневу и заметил, что он тоже следит за N. Иван Сергеевич направился к князю, я, испугавшись, что он идёт со злым умыслом, хотел его остановить, но что-то подсказало мне, что это не так. Я оставил их и обратился к могиле. На свежевоздвигнутую могилу возлагали венки и цветы, живые и мёртвые. Многие, окончательно продрогнув, поспешно возвращались к каретам. Среди растворяющейся толпы я приметил Тургенева и князя. Тургенев что-то говорил ему с ласковым видом, а N смотрел в пол, иногда судорожно кивая. Я подошёл к ним. — Поедемте-поедемте, — уговаривал его Тургенев, мягко касаясь плеча N рукой, — Видите, вот Фёдор Михайлович, узнаёте? Он говорил с ним тоном, каким успокаивают детей. Князь в упор посмотрел на меня взглядом, что я не сумел выдержать и обратился к Тургеневу. — Куда вы? — Я отвезу его к себе. Поедете? — обратился он уже к князю. Меня удивило такое участие Тургенева в N. — Да, — тихо, почти только одними сухими губами произнёс князь. От этого голоса у меня прошла дрожь по спине. Тургенев взял под локоть князя и повёл его к своей карете. Я остался один. Вновь в глаза мне бросилась надпись на надгробии: «Виссарион Григорьевич Белинский. 26 мая 1848»