я не знаю, в чем природа ему отказала?

Значительно позже описываемых мною здесь событий мне довелось узнать то, о чём я сейчас собираюсь поведать, однако, как мне кажется, опустить эти детали никак нельзя. Я наконец оказался посвящен в события, что последовали в ночь после захоронения господина Белинского. Далее пишу со слов Тургенева и от его лица. «Мы прошли в одну из комнат, где уже были зажжены свечи. За всю нашу поездку он не сказал ни слова, и я не стал ему докучать. — Присядьте сюда, — увидев, что он по-прежнему стоял посреди комнаты, глядя в никуда, я указал на диван. Он очнулся и сел на указанное место. Чтобы согреться и хоть немного отвлечься, я достал водку. Налив себе, я разом опустошил рюмку и ощутил разливающееся по телу тепло. Взяв вторую, я наполнил и подал её князю. Он принял её и впервые за тот день посмотрел на меня сознательно, ясным взглядом. Он выпил и поморщился. Забирая рюмку, я задержал свою руку на его, кои, как оказалось, были в лёгкой дрожи. Его пальцы окоченели и так и не успели согреться за всю дорогу. Мне припомнилось, как однажды я уже держал так его руки. И тогда он был в схожем состоянии. Навеяло и временами после его возвращениями из-за границы, когда из-за тремора рук он и курить при людях не всегда решался. И каждый раз я вновь оказывался около. Взглянув ему в лицо, я нашёл, что всё это время он пристально наблюдал за мной. Нечто враждебное и страдальческое выразилось на его лице. В глазах появился лихорадочный блеск, который можно было списать на алкоголь, однако я сомневался, что дело только в этом. Отпустив его руки, я коснулся его лба и ощутил проступающий жар. Убирая руку, я оставил её на его плече и, желая ободрить, улыбнулся ему. — У вас, кажется, лихорадка, — как можно более дружелюбно проговорил я. Он опустил глаза и тяжело вздохнул. И вдруг приблизился так, что прикоснулся своими холодными губами моих. То ли усталость от тяжёлого дня сказалась на мне, то ли привычка всегда целовать в ответ, не задумываясь, я бессознательно поддался ему, забыв, кто он и отчего мы здесь. Будучи инициатором, он ухитрялся оставаться по-женски податливым, так что обаятельно объединял настойчивость и нежность. Придя в себя, я постепенно отдалился, хотя мы по-прежнему оставались в странной близости, и моя рука всё ещё покоилась на его плече. Его тяжёлое дыхание заполняло тишину. Пульс в моей голове мерно разрезал время на части. Я ощутил жар в себе. Князь болезненно и смиренно смотрел мне в глаза. Слабый свет свечей дрожал на его бледном лице, на котором пятнами начинал проступать лихорадочный румянец. Воздуха стало мало. Он прильнул вновь, и едва его губы коснулись меня, я вяло уклонился. Чрезмерно много эмоций прошло через нас сегодня, что так жаждалось высвободить их. Выйти из себя. — Что вы делаете? — тихо, как можно более скрывая собственное волнение, обронил я. — Разве не за этим вы привели меня сюда? — он в недоумении спросил, не веря в серьёзность моих слов. Его голос, как тогда, врезался мне голову. Мысль, что всё это время он думал так, поразила меня. Он не верит в доброжелательность к нему без какого-либо умысла. — Боже, что с вами сделали, и за кого вы себя считаете. Я нарушил сложившуюся атмосферу своим невольным высказыванием, и князь глянул на меня затравленным зверем. — Я не это имел в виду, — я придержал его за плечо, — Извините. Он прогнулся под моей рукой. — Так что вы хотите от меня? — почти беззвучно выговорил он, но находясь совсем рядом я расслышал каждое слово, — Мне всё равно, что делать. — Успокойтесь. Мне ничего от вас не нужно, — я успокаивающе поглаживал его по плечу. Что-то дрогнуло в его лице, и он резко прижался ко мне, упершись лбом мне в плечо. От неожиданности, я вздрогнул, но, опомнившись, я приобнял его одной рукой, гладя по спине. Он вздрагивал и, мне казалось, плакал. Мы пробыли так некоторое время. Когда он приподнял голову, я не увидел слёз, но он дышал так, будто плакал, и, пожалуй, он в самом деле думал, что это так и было. — Вы смеётесь надо мной сейчас, — в глазах вдруг вспыхнула злоба. — Нет, — я не понял, отчего в нём вновь произошла такая перемена. — Вы считаете меня жалким. Он отпрянул и вжался в противоположный конец дивана. В слабом свете свечей его чёрные глаза на осунувшемся лице гневно горели, и в нём виделось что-то демоническое. Он явно уже был в бреду. — Послушайте, — я немного склонился в его сторону, и ужас охватил его лицо. — Не приближайтесь, — чуть не вскрикнул он. Его взгляд лихорадочно блуждал по мне. Что он видел? Явно не меня или не только меня. А если только меня, то по его выходит, что я хуже любого беса. Я больше не мог ничего сделать. Он болен, и ему необходим покой. Я встал и отошёл на достаточное расстояние от него, чтобы он мог чувствовать себя в безопасности. — Слушайте, я вам не враг и не причиню вам никакого вреда. Не бойтесь. Но у вас явно лихорадка, и сейчас вы не сможете вернуться домой в таком состоянии. Останьтесь здесь и как только наступит утро, уйдёте, и если угодно, не застав меня. Хорошо? — он оставался недвижим, и я принял это за согласие, — А сейчас, мне уйти? Я сделал шаг к двери. Он глубоко вздохнул, прикрыв глаза. — Нет, останьтесь, — уже куда более тихо и спокойно он ответил. Увидев моё удивление, он едва усмехнулся и запрокинул голову на спинку дивана, впервые приняв здесь расслабленное положение, что несколько успокоило и меня. Я аккуратно присел рядом, наблюдая за ним. Он упёрся взглядом в потолок. Мы несколько молчали. Я слушал его сбившееся дыхание. Одна из свечей догорела и потухла. — Расскажите, что вы обо мне думаете. После всего. Вы сказали «за кого я себя считаю». А за кого вы? — он не оторвал взгляда от потолка. Я не знал, что сказать, так как боялся невольно задеть и вновь взволновать его. — Говорите без утаек. Мы с вами слишком похожи: мы любим и притягиваем одних и тех же людей. Оттого мы никогда не можем сойтись с вами мирно, и только однажды можем мы быть так откровенны друг с другом. Так давайте не станем упускать шанс. Всё равно в другом состоянии я не смогу простить вам тех слов, которые вы можете сказать мне сейчас. — Выходит, все слухи правда. Он приподнял голову и вопросительно взглянул на меня. От его взгляда мне стало не по себе. — То, что вы отдавались за деньги, — мой голос предательски дрогнул; сказать подобное человеку в лицо и не ожидать в ответ вызова было крайне непривычно. — Не ради денег, но за. Да. Я не нашёл в себе сил после этого глядеть ему в глаза. Мы никогда не были столь близки, чтоб я имел право знать лично от него подобное. — Тогда зачем? — Чтоб наказать себя, — в его голосе слышалось нескрываемое, болезненное упоение своими мучениями и унижениями. Вплоть до самолюбования. Но в то же время было что-то совсем детское в формулировке. Что-то из мира, где есть всесильные взрослые и где всё воздаётся за искупление. У меня по спине прошла дрожь. Возможно, здесь я не способен помочь. — Это была ваша воля? — я чувствовал, как давно он носил это в себе, постоянно переваривая, и насколько сильно хотел сейчас говорить. — Иногда, — он наслаждался моим ошеломлением, отчего я понимал, что всё ещё куда хуже. Дело не в том, что случилось, а как он это воспринимает. Он не сопротивляется, и это страшнее. — Вас принуждали? — Иногда, — болезненное самодовольство исчезло, голос немного дрогнул. Лихорадочный взгляд потух. Он уперся локтями в колени, так что его волосы, порядком растрепавшись, скрыли лицо.»