Сахар

То, что являлось в штабе кухней, было ей только номинально. Фёдор рассказывал, что у них вряд ли когда-нибудь вообще будет пристанище, и эти слова имели смысл, если знать, с кем ты говоришь и о чём. В этой тёмной комнате из продуктов был лишь чай и всё, что при желании можно в него запихнуть. Из привычных наполнителей отсутствовало только молоко, из обычной еды не было абсолютно ничего, потому что обычно всё приносилось с собой и тут же съедалось. Готовить что-то здесь было некогда и лень, оставлять на несколько дней — непрактично, если речь не заходила о чем-то растворимом.       На не то чтобы обшарпанных, но явно не новых полках ютились чайник и чашки Гончарова, которые он так заботливо приносил Фёдору, когда тот желал почаёвничать. На полке, которая была ниже всех, как раз на уровне лица Кармы, стояла тарелка с лимоном. Отрезанной стороной фрукт лежал на самом блюде, а сверху был накрыт кусочком ткани, чтоб не портился так быстро, иного способа сохранить его сейчас просто не было. Но мальчишку эта кислятина интересовала меньше всего: он выбрался под утро, пока все спали или отсутствовали, за полной противоположностью вкуса, который оставляет во рту лимон. Может, сложно поверить, а самому подростку было сложно и просто вспомнить, но он очень любил сладкое, хотя в жизни Кармы его было не так уж и много. Сладость оставалась в сознании смутным воспоминанием из глубокого детства, когда всего того кошмара, что произошёл в жизни бедолаги, ещё не было, потому, наверное, все сладости для него ассоциировались с чем-то хорошим и светлым. Оказавшись на улице, о тортах и мороженом Карма уже вовсе не мечтал, судьба его сложилась так, что выбирать и привередничать было бы просто смешным. У Эйса ему к пресной, почти безвкусной еде и кислому вину иногда перепадали фрукты, которые, правда, чаще всего были дубовыми на ощупь горьковато-кислыми на вкус, но на каждой улице хоть когда-нибудь случается праздник, и были дни, когда подросток по-детски радовался обычному сочному, сладкому персику. Теперь же Карма был «крысёнком»; сладкое ему добывать стало вроде бы проще, но проблема в том, что воровал он как-то плохо, а просить кого-то из этой организации принести ему обыкновенных конфет не хотелось. У мальчишки даже немного краснели щеки от того, насколько глупым это ему казалось.       Что тогда, спрашивается, забыл Карма на кухне «Крыс», где ничего толком не было? Ответ был до очевидности прост, и, к сожалению, он находился на полке, до которой было сложно дотянуться. Картонная коробка с красивыми иероглифами, которые обозначали «Сахар. Рафинад», была желанным и недосягаемым без табуретки предметом; последняя стояла здесь непонятно зачем, но мальчишка был рад: ему она была просто необходима, ведь только с такой прибавкой в росте он мог без труда получить желаемое. Один раз мальчишка пытался достать сахар без табуретки, но в результате смахнул всё остальное с полки и чуть не умер на месте от мысли о том, что кто-нибудь на этот шум придёт. Нет, не потому, что он втихую подъедает запасы штаба, просто ситуация ужасно идиотская, сгорел бы от стыда. • Сегодня всё обошлось без происшествий, подросток даже гордо отметил почти полную бесшумность, как ему казалось. Карма старался быть тихим, как мышка, с того самого дня, как Достоевский приказал этому учиться, потому что иногда именно возможность бесшумно передвигаться решала абсолютно все в исходе битвы, а у него это получалось пока только на уровне обычной тишины, которую может позволить себе житель спального района где-то в пять часов утра, когда все его соседи спят, машины проезжают редко и за окном вообще ничего особо не гудит. Любой из «Крыс» слёту сказал бы, что это ужасно шумно, но подросток стоял тут сейчас один и не сильно хотел именно в эту минуту себя расстраивать.       Сжимая в руке заветную коробку, Карма спустился на пол и для пущего удобства прислонился спиной к стене чуть дальше от мешающихся теперь навесных деревяшек. Из старой упаковки он брал четыре кусочка, но в этой кубики были гораздо больше, поэтому для полного счастья хватало двух. Наверное, это было ужасно глупо — есть чистый сахар, но альтернатив, можно сказать, не было, а сладкого хотелось так сильно, что подросток просто не мог спать спокойно, зная, что может себе позволить этот несчастный рафинад. Первый кубик отправился в рот и, спустя секунды уже ощущая сладость, подросток улыбнулся, как довольный кот. Сфабрикованный кусочек медленно растворялся на языке, рассыпаясь сначала в кашицу, а затем и на отдельные малюсенькие гранулы, которые впоследствии ещё пару минут скрипели на зубах, прежде чем полностью раствориться, оставлять во рту нестерпимо приторный вкус. Но мальчишке это только нравилось, возникало странное ощущение, будто бы он закрывает какие-то долги за неделю, ведь, исключая тот же самый чай с сахаром, всё сладкое за семь дней и даже больше находилось как раз в картонной коробке в его руках, а из-за того, что кому-то да приспичивало кинуть кубик-два в свой напиток почти каждый день, «крысятничество» Кармы особо заметным не было. Да, никто бы ему за подобное и слова не сказал, если честно, но сам подросток вбить себе это в голову просто не мог.       Когда слюна после первого кусочка перестала быть такой сладкой, как в первые минуты, мальчишка потянулся за вторым и довольно положил на язык, но насладиться им точно также и спокойно уйти к себе уже не получилось. В тот момент, когда сахар начинал потихоньку разваливаться, в пустоте комнаты раздался очень знакомый, даже в какой-то мере любимый, но негромкий и иногда кажущийся слишком равнодушным в тех ситуациях, когда можно позволить себе эмоции, голос. Подросток даже не заметил, когда кто-то ещё пришёл. Вот сколь бесшумным ему надо стать…  — Что ты делаешь? — ни грамма упрёка. К сожалению, казалось, что такое же количество и интереса, но это было не так. Фёдору не составило труда ответить на свой вопрос и самому, но вот мотивы «преступления» хотелось послушать.  — Эм, ничего… — как-то глупо ответил Карма. Всё было машинально, слова сорвались с губ вперед того, как он вообще успел их обдумать. Хотя, по сути, он и правда ничего особенного не делал. Быстро проглатывая весь оставшийся сахар и на секунду чувствуя горечь от такого резкого потребления сладкого, мальчишка решил продолжить. — То есть… пришел на кухню, надеясь застать тут Ивана за чаем.  — Врёшь все ещё плохо. Ладно, это придёт с годами. — себе под нос заключил Достоевский. Он спокойно пересёк комнату на такое расстояние, чтоб стоять ровно напротив замеревшего Кармы и, кинув совсем уж недолгий, оценивающий взгляд, протянул к подростку руку. Тот, невольно ещё больше сжавшись под натиском ауры и проницательного взгляда, как бы понимал, что сейчас не должно произойти что-то плохое, просто не за что его тут корить, но неизвестность пугала не хуже. Мальчишка мужественно не зажмурился, а когда чужие израненные пальцы коснулись уголка его губ и просто медленно стерли крошки сахара, и вовсе оторопел. Перед ним стоял Достоевский. Всё с той же самой давящей аурой, демонически-фиолетовыми глазами и холодными от малокровия руками, но в этот самый момент все факторы как-то совсем не давили. Они были как данное, как часть человека, которого ты знаешь очень давно, и тебя это вовсе не пугает. Карма не знал и сейчас, кажется, впервые увидел эту повседневную сторону Фёдора, выражающуюся в спокойном, заинтересованном на собственном движении лице и странной, холодной теплоте в глазах. И надо сказать, подростку очень понравилось это знакомство.  — Зачем ты ешь рафинад? — поставил вопрос ребром мужчина.  — Просто хочется чего-то сладкого, а в штабе конфет нет. — Карма как-то неловко усмехнулся. Достоевский отвел от своего подчиненного взгляд, а затем и вовсе отступил на несколько шагов с видом, будто ему всё понятно. Что «всё» очень интересовало мальчишку, но шансы узнать это стремительно неслись к нулю с каждым шагом Фёдора к дверному проёму. Уже с надеждой подумав, что, не узнав ничего особенно интересного, глава «Крыс» забудет эту встречу вовсе, Карма снова ощутил на себе чужой взгляд. Удивительное чувство, словно что-то осязаемое касается его рыжих волос, затем плеч, а после сильно перехватывает в районе локтей.  — Я зайду за тобой завтра вечером. Так что будь добр оказаться на месте. — наконец донеслось до подростка, от чего вопросов родилось только больше. А искать на них ответы, все ещё сжимая коробку сахара в руках, как-то плохо получалось. Следующий день тянулся очень медленно, даже если учесть, что мальчишка проспал до четырёх вечера. На сегодня, кроме загадочной встречи с Достоевским, планов и правда не было, так что от большой лени и скованности от предстоящего, Карма не выходил даже за едой. Пил воду, которая осталась ещё со вчерашнего дня и ждал визита, невольно всё прикидывая, с чем придёт к нему глава «Крыс».       Фёдор пришёл ближе к ночи и с пустыми руками, что очень удивило. Это случилось столь же неожиданно, как и вчерашняя встреча на кухне. Мальчишка лежал и подбрасывал к потолку смятый лист бумаги, потом старался поймать его раньше, чем тот упадёт рядом с кроватью или дальше, от чего пришлось бы вставать и поднимать. Когда отворилась дверь, Карма быстро отвлекся и встрепенулся, от чего бумажный шарик прилетел по голове и упал куда-то в складки одеяла. Подростку даже показалось, что Фёдор тихо усмехнулся в этот момент. Или не показалось? Ни по жестам, ни по глазам, мальчишка не умел читать так хорошо, чтоб делать однозначные выводы. Они с полминуты смотрели друг на друга в полной тишине, глава «Крыс» в комнату явно заходить не собирался, давая понять своему подопечному, что дело стопорится только из-за него. Когда это дошло и до Кармы, он неловко спустился с кровати, едва не запутавшись в одеяле. Обычно он был гораздо собраннее и аккуратнее, но из-за предстоящего чего-то, особенно если вспоминать, что оно от Фёдора, взять себя в руки совершенно не получалось.       Дорога до одной определённой двери прошла всё в том же молчании, спросить «зачем?» и «куда?» Карма так и не решался. Было до удивительного страшно и интересно, хотя, казалось бы, он так долго пробыл в заточении у Эйса, что уже можно было бы ничего не ожидать и не бояться. Местом назначения оказалась комната Достоевского, что мальчишку очень удивило, ибо Фёдор редко кого-то к себе пускал, обычно выходил сам, а тут…  — Мне нужно завязать твои глаза. — Не с вопросом, а с весьма очевидной констатацией факта произнёс мужчина, кладя руку подростку на плечо. Этот жест заставил юного подчинённого невольно вздрогнуть ещё раз, а кивнуть чисто машинально. Сегодня взгляд Фёдора казался ему не давящим, а по-змеиному гипнотизирующим. Насколько это было правдой, он никогда сам для себя решить не смог бы, потому что этот человек всегда чем-то да страшил его, а в таком состоянии можно многое нафантазировать.       Пока Карма все ещё осмыслял то, на что он дал согласие, Достоевский уже обошёл его полукругом и, оказавшись за спиной, вынул из кармана длинный лоскут мягкой ткани, который почти сразу лёг на глаза подростка. Поначалу казалось, что ткань сдавливала голову слишком сильно, да и вообще с «отсутствующим» органом зрения не хотелось шевелиться, потому что мозг отчаянно паниковал, а в случаи Кармы, который и без этого мог прекрасно себя накрутить и настращать, и подавно.       Холодная рука вновь легла на его плечо, но в этот раз совершенно не сжимая, а над головой раздалось несколько скучающим, усталым, голосом: «Идём, я не убивать тебя собираюсь». Мальчишке на мгновение стало стыдно, ибо интонацию он воспринял, как обиженную. И то правда, поведение выдаёт в нём слишком предвзятую боязнь, словно Фёдор не может сделать чего-то хорошего, а это ведь неправильно… Взяв себя в руки, мальчишка сделал несколько шагов в уже открытую комнату и сразу заметил смену температуры. У Достоевского было очень тепло, Карма бы спокойно снял тут толстовку и не чувствовал бы и близко даже лёгкого холода, так что очень удивился тому, что мужчина подолгу сидит в этом месте в ушанке и своей теплой накидке. Но ответы на свои немые вопросы искать просто не получилось. В ту же секунду в нос ударил запах чего-то сладкого и печёного, подросток бы даже мог сказать, что источник этого приятного аромата находится от него по правую руку, но на таком расстоянии, что не дотянешься. Скорее всего, он ошибался, потому что ориентироваться без зрения в совершенно незнакомой комнате было просто невозможно, но вот если полагаться на нос… Рука на плече мягко толкнула его пройти дальше, чему Карма повиновался, еле приходя в себя от этого прекрасного запаха. Во рту уже невольно начала скапливаться слюна, и оставалось только надеяться, что Фёдор его сюда не пытать таким вот образом за вчерашнее пришел, хотя, вроде, обещал не убивать, но вопросов меньше все ещё не становилось.       Итогом его похода по прямой стало падение на жёсткую кровать, в которую, уперевшись коленями, рассеянный мальчишка врезался и не смог устоять. Фёдор, конечно, рассчитывал на то, что Карма спокойно обнаружить это препятствие перед собой и просто сядет на койку, но и так сойдёт, хорошо. Вообще поразительно, что этот мальчишка нашёл себе обо что споткнуться, ибо комната была большая и ожидаемо пустая. В ней вроде всего хватало: плотно приставленный к стене открытый шкаф, на полках которого бедно лежали парочка книг и нужные бумаги; обычный, доблестно притащенный чёрт его вообще знает откуда, стол — спасибо, кстати, надо за это сказать Гоголю, но не о нём речь -, который стал пристанищем фёдоровского ноутбука; железная кровать со старым матрасом, затерявшаяся в полутьме табуретка и для жизни достаточно, больше никаких побрякушек и «мелочей для уюта», поэтому и тоскливо, так сказать, хотя хозяин вовсе не жаловался. Карма не мог свою оценку дать и подавно, хотя всё равно не стал бы этого делать, а сейчас его мозг и вовсе ещё был сосредоточен на запахе.  — Для японца ты удивительно сильно любишь сладкое. — после такой долгой тишины внезапно начал Достоевский. — Я пробовал ваши десерты и то, что дают «к чаю». Могу сказать тебе, что у меня на родине это считалось бы чем-то вовсе пресным, нежели приятным угощением. Мужчина закрыл дверь и подошёл к столу, на котором сегодня кроме потрепавшийся за года техники стояли ещё четыре блюдца, на трёх из которых находились десерты, а на четвёртом влажное полотенце, и чашка чая с десертной ложечкой. Переставив всё это на табуретку, Фёдор поднял её и аккуратно перенёс ближе кровати, где напряжённо восседал его юный гость. Когда источник запаха, который так нравился Карме, стал гораздо ближе, подросток замер едва ли не на целую минуту, просто наслаждаясь таким соседством, чем Достоевский с интересом любовался. Занятная картина.  — Но, вчера я видел, как ты просто хрустишь кубиками сахара, — Карма на это стыдливо опустил голову и только крепче сжал руки, которые держал в замке. Мужчина же позволил себе усмешку. — так что хочу, чтоб сейчас ты попробовал сладкое из России. Конечно, не прямо из самой большой страны с какой-то удивительной курьерской доставкой, но строго по рецепту с приближёнными ингредиентами, и Карме совсем не нужно знать кто и куда бегал, чтоб всё по этим самым рецептам достать, а где они это готовили и подавно. Зачем, это лишнее и неинтересное, такое обычно остаётся за кадром и это правильно. Присаживаясь рядом на кровать, Фёдор коснулся кистей мальчишки, призывая расцепить их наконец, а затем вложил в них влажное полотенце, попросив подростка тщательно протереть руки. Просто, первым на очереди был «Хворост», и есть его ложкой было бы глупо. Тонкие палочки теста, обжаренные в масле и залитые мёдом, что может быть проще этого? В том и была вся прелесть, что ничего, а самый смак в том, что вкусно и сладко. Из всего, что сейчас стояло на табуретке, это была самая любимая сладость самого Фёдора, потому что на ней он вырос.       Забирая из чужих рук полотенце и откладывая его обратно на блюдце, мужчина протянул Карме тарелку с первым угощением и не отпускал, пока точно не убедился, что мальчишка крепко держит её в руках. Объясняя, что это едят руками, он умолк, наблюдая за тем, как подросток забавно-нерешительно ощупывает липкий «Хворост» пальцами, затем старательно отламывает от сфабрикованного, кривоватого прямоугольника кусочек и отправляет в рот, тщательно прожёвывая и невольно расплываясь в улыбке от наслаждения. Мёд — очень сладкая штука, так что иной реакции ожидать было глупо. Карма довольно, глухо похрустывал угощением, то и дело облизывая губы и пытаясь понять, чем же таким было залито тесто. В корне отличалось от карамели, на которую он сначала подумал, но и на обычный сахарный сироп не походило, вкус был более разнообразным, а сама консистенция довольно вязкой. К тому моменту, когда на тарелки уже ничего не осталось, пальцы правой руки у мальчишки охотно прилипали друг к другу, на что Фёдор протянул полотенце. Он улыбался, глядя на всё это и, возможно, знай Карма об этом, то пожалел бы, что на глазах у него повязка.  — Понравилось?  — Очень! Что это такое?  — Если ты действительно хочешь узнать, то я расскажу, когда мы закончим. — пообещал мужчина. — Уже захотелось пить? Это достаточно сладко. Подросток согласно кивнул, и тогда полотенце в руках снова сменилось, но на это раз чашкой чая, из которой предварительно была вынута ложечка. Сам Фёдор обычно пил горячий, но сегодня решил остановиться на средней температуре, так как, если честно, не запоминал, какой обычно пьёт юный подчиненный. Кружка опустела лишь слегка, так как мальчишка посчитал, что нужно экономить, раз они ещё не закончили. Это было очень разумным решением, ведь его ожидали ещё два десерта, и вторым на очереди было «Птичье Молоко». На привычный прямоугольный брикетик это далеко не было похоже, скорее на кусок пирога, но так и было задумано, потому что торт в круглой форме сделать гораздо легче, чем что-то в прямоугольных формочках, которых у тебя в помине нет, Гончаров и так постарался, да и важнее им сейчас был вкус. Почётно вручив мальчишке ложечку и блюдце с «Птичьем Молоком», теперь Достоевский наблюдал забавную картину того, как Карма пытается попасть ложкой в сладость и затем аккуратно поднести ко рту. Зачем, спрашивается, вообще было завязывать глаза и так мучить дитё? Этим вопросом, честно, сейчас задавался и сам подросток, но ответ на него он получит позже. Пока же он довольно сосредоточился на тающем во рту сладком суфле, которое было заточено в оковах не менее вкусного, хотя уже и не такого сладкого шоколада. Мальчишка и сам понимал, что это будет лишним и даже испортит вкус, а сейчас все было к месту, угощение хотелось сравнить с зефиром, но совершенно не получалось, потому что здесь был свой особенный, воздушный вкус. Что сказать, все это, во всяком случае, точно было лучше простого сахара!  — Оно такое странное… — наконец выдал пробующий, откладывая ложку на блюдце с недоеденным кусочком.  — Тебе не понравилось? — спокойно спросил Фёдор, отставляя все на табуретку.  — Нет, конечно, нет. Это очень вкусно! — торопливо уточнил Карма, подавляя желание дернуть руками, чтоб подтвердить свои эмоции. — Просто раньше я и близко чего-то такого не пробовал. Ответа он не получил, вместо него в руки была помещена тарелка с чем-то увесистым, у чего был запах корицы. Вновь беря ложку, подросток ожидал, что это будет ещё один удивительный торт или пирог, но, пытаясь попробовать, он наткнулся на преграду из жестковатой корки запечённого яблока. Если «Птичье Молоко» и было самым сложным в приготовлении, но имело право проиграть, то на этот десерт, несмотря на его простоту, были сделаны все ставки. Вкус яблока в купе с мёдом, орехами и щепоткой корицы должен был дать тот самый идеальный кисло-сладкий привкус с уклоном на второе, от которого язык на секунду покалывает, а после становится только приятнее, до гастрономического экстаза. Кажется, так и случилось, когда Карма нашел ложкой вырезанную середину и набрал рыхлой, тёплой мякоти, среди которой затесался один миндальный орех и наконец попробовал всё это. Смакуя, мальчишка, кажется, почти выпустил ложечку из руки, до того сочетание пришлось ему по душе. За сладкой оболочкой мёда ждала кислость, как он понял после ещё нескольких ложек, яблока, которая, правда, играла на руку, ведь почти тут же сменялась ещё более сладким привкусом. Он бы доел десерт целиком, если бы уже не был сыт сладким до звёздочек в глаза.  — Я хочу жить в твоей стране, если там так кормят! — восхищённо произнёс мальчишка, перед тем как осушить чашку с чаем.  — Да, за еду России, наверное, можно всё простить. — согласился мужчина, отставляя все на табуретку и даже слегка отодвигая её от кровати. Карма на ответ неуверенно кивнул и продолжил наслаждаться послевкусием всего, которое произвело на него такое впечатление. Постепенно снова находила неловкость, и хотя повязка на голове давно ослабла от постоянных движений и уже не давила так сильно, она тоже нагоняла прежние эмоции, и мальчишка просто ждал, что будет дальше. Раз уж ему позволили допить чай, значит они все-таки закончили? Тогда можно ли снять повязку, или Фёдор сделает этот сам? Оставалось только ждать действий со стороны, а они, к слову, последовали быстро, повергая Карму в огромный шок.       Его лицо аккуратно развернули к себе за подбородок, а ещё липковатых от яблока губ коснулись чужие. Они у Достоевского были сухие и холодные, но эффект неожиданности всё компенсировал. Мальчишка замер, нерешительно приоткрывая рот, но поцелуй не ушел в нечто более грубое и равное, напротив, смаковать чужие губы, кажется, нравилось Фёдору гораздо больше. Ответить Карма честно не мог, даже если бы хотел — к слову, очень хотел и сейчас в этом только убеждался — потому что не целовался до этого дня, и единственное, что он сделал — это немного подался вперёд. Забавно, но почти сразу после этой его попытки всё закончилось, и мужчина отстранился, что стало отличным поводом для того, чтоб резким движением снять с глаз ткань, проморгаться и смотреть на Фёдора так, словно он не человек, а собственный призрак.  — Зачем ты… — Карма невольно коснулся своих губ и быстро убрал руку, словно они теперь обжигали.  — Минутные слабости. — ответил Достоевский и снова несколько позлили мальчишку своей безэмоциональностью, хотя сам мужчина полагал, что сейчас его можно было бы читать по глазам. — Впрочем, совсем не время строить из себя дурака. Непонятно, сказал он это Карме или больше себе, но эффект возымело на обоих, так что можно считать, что сказано не зря и по делу. В повисшей тишине подросток терялся в рое налетевших в голову мыслей, вопросов и рассуждений, а Фёдор точно такой же рой уже успешно разбирал у себя в голове на секции, чтоб раздумывать потом над всем по очереди и в абсолютной тишине. Его юный подопечный тоже когда-нибудь научится делать подобное, но пока он явно решил отогнать вообще всё, спрашивая с лёгким румянцем на щеках:  — Повязка, — он невысоко поднял руку, словно слова, обозначающего этот предмет, было недостаточно. — для этого нужна была?  — Нет. Лишая организм одного органа чувств, другие активно обостряются и работают лучше. Хотелось, чтоб вкусы ты почувствовал ярче.  — Спасибо… — невнятно ответил подросток, вроде и желая искренне поблагодарить, а всё ещё тушуясь. Прежде чем ответить на повисший немой вопрос самому себе, надо было походить по коридорам, долго по размешивать в кружке сахар, который он даже не сыпал и поделать ещё какие-то рутинные и однообразные дела, которые позволяют голове работать в полную силу возможного. А пока он бы и из-под палки не ответил, только больше уходя в смятение. Из всех сменяющихся мыслей в голове только одна зависла дольше других: десерты шли по градации, значит, поцелуй, наверное…  — Скажешь, что больше тебе понравилось? — сейчас уже с явным интересом в голосе спросил мужчина, изучающе глядя на Карму. Получив короткое «яблоко», на лице появилась полуулыбка. — Хорошо. На него я и рассчитывал. Оба знали, что ответ был не совсем уж правильным и яблоко занимало только почётное второе место, но говорить об этом никто не стал. Мальчишка поднялся с кровати еще раз сильно поблагодарил за такое количество сладкого и рваными шагами вышел из комнаты, после ещё долго не уходя к себе. Как и в случаи с десертом, подростку не понадобилась вслух произносить «правильный» ответ на тот самый непрозвучавший вопрос. Только встречи в когда-то страшащей неприступностью комнате Фёдора стали частыми, если сравнивать с тем, что раньше их не было никогда, а в карманах одежды Карма всегда находил одну-две конфеты.